Мирэ уже читала катехизис на корейском, в котором утверждалось, что у человека всего одна душа. Может, у француза или русского одна. Но у любого корейца их всегда три. Одна после смерти остается в доме и поселяется в поминальной дощечке, вторая отправляется в могилу на попечение горного духа, а вот третья – в неведомые дали к десяти судьям, которые после испытаний поселяют ее в рай или в ад. «Дал же Бог людям разный облик и богатствами тоже наделил не поровну. Значит, мог Создатель наделить какие-то народы одной душой, а корейцев – тремя, – рассуждала про себя Мирэ. – Хотя бы потому, что так было за тысячи лет до того, как родился Есу, и прошло еще почти две тысячи лет до того, как корейцы узнали про него и его небесного отца». Глядя на неподвижное тело крещеного покойника, Мирэ впервые задалась вопросом: если Есу разрешил корейцам оставить только одну душу, то куда деваются еще две? И как будут хоронить дядюшку Ли – по корейскому или по русскому обряду?

Когда приходит беда, а рядом не оказывается родственников-мужчин, женщина не может полностью отдаться горю. Будь сыновья тетушки Ли дома, они взяли бы на себя все похоронные хлопоты и по обычаю громко себя же и обвиняли бы в смерти родителя – сыновья всегда виноваты, что недосмотрели, – а мать бы рыдала без остановки у тела, как и положено безутешной вдове. Но сыновья, с благословения отца, занимались лесоторговлей в Иркутской губернии. Даже если тетушка Ли даст им завтра телеграмму, при теперешней обстановке на железной дороге они не доберутся и на седьмой день.

У дядюшки и тетушки Ли из выживших детей была еще дочь, которую выдали замуж во Владивостоке. Но ее муж оказался большим любителем опиума и пропадал в китайских курильнях на Миллионке. Дядюшка Ли очень сожалел, что польстился на родство с купцом, чья семья осела на российских землях три поколения назад. А сын его, как только отец умер, все выделенное ему наследство проиграл и прокурил. Об этом Мирэ узнала из причитаний тетушки Ли.

Рыдая и причитая, та налила в котел воду для обмывания, высыпала туда горсть сушеных трав; рыдая и причитая, вынула из сундука всю одежду покойного мужа – надо было ее осмотреть и при необходимости починить до того, как положить в могилу; рыдая и причитая, достала рулон полотна для савана и ширмы, которой предстояло отгородить мертвого от живых. Подготовив всё, надела белый траурный ханбок и чепец. Мирэ тем временем вымыла переднюю комнату, расставив лавки по стенам, а столы собрала вместе – сюда надлежало положить доску чхильсонпхан с вырезанными на ней семью звездами Большой Медведицы и к ней примотать покойного. Мирэ тоже искренне горевала: и дядюшку Ли было жаль, и не хотелось верить, что воюющие против японцев партизаны способны на месть, недостойную настоящих патриотов.

Сокрушаясь о столь прискорбно сложившихся семейных обстоятельствах, тетушка Ли решила попросить слободского старосту быть санчжу – распорядителем похорон, а Гюна и Кеми подготовить тело.

Новости в Корейской слободе распространялись быстрее огня в ветреную погоду. Тетушка Ли еще только собиралась дойти до старосты, чтобы нижайше умолять об услуге, как он уже сам появился в доме. Выразив сочувствие вдове и гневно осудив убийц, староста согласился возглавить похоронную церемонию и завтра же ехать с пхунсуса в горы – искать благоприятное место для могилы уважаемого члена общины, каким был дядюшка Ли. Хорошее расположение могилы должно обеспечить благополучную судьбу его сыновьям и внукам – а чего большего могла желать тетушка Ли, как не счастья потомкам по мужской линии. Мирэ поняла, что хоть дядюшка Ли и был православным, но хоронить будут по корейским традициям. А это значило, что хоть дядюшка Ли и умер насильственной смертью от руки своих соотечественников, ему повезло. Умри он сейчас в Корее, японские власти не позволили бы похоронить его в теле, а заставили бы сжечь и закопать пепел на отведенном под кладбище месте. Русские власти, конечно, хотели бы, чтобы корейцы хоронили своих по православному обряду, и выделили под корейское кладбище отдельный участок на седьмой версте от города, но на тайные захоронения в сопках смотрели сквозь пальцы – земли в России много.

И все же не следовало привлекать к похоронам лишнего внимания: и без того вся слобода взбудоражена убийством. А потому в обход обычая тело дядюшки Ли вынесли из дома под покровом ночи без сопровождения ряженых, отгоняющих от тела злых духов, положили в телегу, ту самую, в которой он был застрелен, и маленькая похоронная процессия: староста, пхунсуса, Гюн, Кеми и никудышный зять дядюшки Ли, сухой как щепка, желтый как тыква и неуверенный в движениях, – тихо покинула слободу, не гремя против правил барабанами и не ударяя в медные тарелки. Но чтобы духи все-таки не вошли в тело по пути к могиле, тетушка Ли пришила к покрывалу покойного большой крест из чайной фольги, а на грудь возложила иконку с лицом Есу, специально купленную в церковной лавке.