И с мужем Мирэ не встретилась. Когда добрались с проводником до Хэсамви, на постоялом дворе дядюшки Ли им сообщили, что муж уехал старшим группы корейцев далеко-далеко валить деревья, а ей велел дожидаться его тут. Дядюшка Ли передал Мирэ деньги, оставленные мужем при отъезде. Их должно было хватить на три месяца.

Пока ехали по городу, Мирэ то и дело открывала рот, спохватывалась, прикрывала ладонью – до сих пор она не видела ничего подобного. Диковинные высоченные дома из камня, раскрашенные в разные цвета, нарядные, как рукава сорочьего халата, были утыканы со всех сторон окнами, как арбуз семечками. Можно было подумать, что в этом городе живут десятки королей сразу. Только земли у них совсем мало, выстроили дворцы вплотную, бок о бок, – в родной деревне Мирэ промежутки между фанзами и то были больше. А маленькие дома, что теснились вдоль улицы, те и вовсе прилипли друг к другу, как кусочки не обвалянного в фасолевой обсыпке клейкого риса. Крыши у всех домов треугольником, словно они небо разрезать хотят. И стояли они широкой стороной вдоль наклонной улицы, а не поперек склона, как в Корее. Сама же улица такого размаха, не то что две – четыре повозки разъедутся и друг друга не заденут.

Китайцев и корейцев, попадавшихся на улице, Мирэ опознавала сразу, хоть и одеты они были дико – в мохнатые шапки и темные толстые стеганки. А те, кто побогаче, – в черные шерстяные халаты с меховыми воротниками, застегнутыми на золотые пуговицы в два ряда. Русские же ее сильно напугали – великаны с огромными, прозрачными, как вода, глазами и носами, выпирающими, как обломанные сучки на стволе дерева. Кто – в хлипком рванье, кто – по-военному, в формах, очень похожих на те, что носили японцы в Корее и Китае, некоторые – в такой же одежде, как на здешних богатых корейцах. Женщины все в темных теплых халатах на пуговицах, сужающихся к талии, – неподходящая одежда, если беременна, рассудила Мирэ. Увидела русскую с младенцем: та несла сверток, обняв его двумя руками. Да так же спина заболит! Мирэ и не подумала бы, что в свертке ребенок, если б он не кричал.

Груди ее, в которых так внезапно перестал нуждаться малыш, вспухли и окаменели. Перетянуть их было нечем – все вещи унесла река. А при крике младенца Мирэ почувствовала, как закапало из сосков молоко. Решила, что пойдет в кормилицы, – вспомнила, как сама в детстве бегала с грудничком-сестренкой по соседкам. Благодарение духам предков и богу Есу, перед самым отъездом из Китая удалось выдать тринадцатилетнюю Миок замуж в крестьянскую семью. Муж Миок был, правда, моложе и не способен еще к деторождению, но семье не хватало рабочих рук, а Миок отличалась завидным трудолюбием.

Вид Корейской слободы Мирэ поразил. Она даже сначала подумала, что ослышалась, когда возница, обернувшись через плечо, произнес: «Синханджон», – и указал кнутом вперед, где в распадке виднелись разномастные большие и маленькие дома и домишки, которых с деревенскими фанзами роднила разве что высота труб, торчавших над крышами. Поэтому Мирэ переспросила:

– Синханджон?

Возница кивнул.

Телегу на подворье вышли встречать хозяин и хозяйка. Дядюшка Ли остался помочь вознице с грузом, а тетушка Ли через дверь, выходившую прямо на улицу, провела Мирэ в помещение, похожее на… да ни на что не похожее из того, что видела Мирэ в жизни. Стены из полукруглых бревен, толстенные, потолок из пиленых досок – ее отец мастерил из таких мебель, – в окнах – стекла, а не вощеная бумага, столы большие, скамейки высокие, на несколько человек, – словом, всё не так. За одним столом, подогнув под себя ноги и шумно всасывая лапшу, сидели на лавке два корейских торговца, за другим – русский солдат, и видно, что пьяный, потому что прозрачная бутыль с мутной жидкостью, стоявшая перед ним, была почти пуста, а корявые пальцы пытались ухватить за край медную плошку, но соскальзывали.

Мирэ привычно отвернулась к стене, как положено женщине при посторонних мужчинах, и сняла тулуп – так назывался меховой халат, что надел на Мирэ проводник. Его надо было вернуть хозяину. Под коротенькой, как у всех матерей, родивших сына, кофточкой-занавеской чогори обозначились нагрубевшие, воспалившиеся соски.

– Аигу! – воскликнула тетушка Ли. – А где мальчик?

– Он умер, – коротко ответила Мирэ.

Тетушка Ли скорбно вздохнула, забормотала что-то себе под нос. Голос плыл, растягивался, как в молитве, которой обучал Мирэ французский священник, но немножко по-другому. Отбормотав, тетушка Ли задала вопрос, который задают все корейцы вместо приветствия: сыта ли она. Мирэ вежливо ответила, что уже ела сегодня, хоть ничего и не ела, а только пила чай.

В комнате что-то громыхнуло и разбилось – Мирэ невольно обернулась на шум. Это у солдата свалилась на пол бутылка.