Тут Карина будто бы очнулась и чуть не рассмеялась в голос – этот упитанный профессор в детских подтяжках внезапно напомнил ей игрушечную собачку, что ставят обычно на передней панели автомобиля. Небритый увалень по имени Алик внимательно посмотрел на Карину и тоже чуть было не засмеялся. Впрочем, было совершенно не понятно, что именно его развеселило. Но он обвёл всех окружающих хитрым взглядом, для приличия хохотнул негромко и, сморщив небритое лицо, весело опрокинул рюмку водки.

– Неужели у самих чиновников, которые всё это делают, нет когнитивного диссонанса? – язвительно скривилась Жанна Яворская.

– Да они и слов таких не знают! – вмешалась в их разговор Инна.

Карина посмотрела на подругу с недоумением. Нет, она, конечно, давно привыкла, что люди вокруг неё собственную страну… ну… недолюбливают. Мягко говоря. Она ощутила это сразу, как приехала в Питер и поступила в довольно хороший вуз. И пару раз на лекциях буквально сцепилась с одним преподавателем, чуть не вылетев потом из института. Но тут впервые у неё возникло ощущение такой брезгливости, что она неосознанно убрала руки со стола – не хотела дотрагиваться до одних с ними предметов. Наверное, чтобы и на неё не попала эта проказа.

– Вот вы опять о своём! Опять! – лихо взмахнул рукой пьяный актёр, едва не ударив Карину по голове своей огромной ладонью (девушка чудом успела пригнуться). – Бессовестные вы твари! Это же память! Семейная память!

– Семейная память живёт в семье! – нервным фальцетом отрезал профессор. – А не на улицах под фанфары…

– Когда в четырнадцатом в первый раз шли, у меня аж мурашки по коже! Это же такая народная мощь! – басом кричал актёр почти на всё фойе, но на него, кажется, уже никто не обращал внимания. – Это уважение к погибшим!

– Уважение к погибшим выражается в чистых могилах! – перекрикивал его вредный профессор. – А не в такой показухе раз в год!

– Неужели вам нравится этот парад с портретами мёртвых? – ехидно и лениво улыбнулась Жанна, и её тихий голос мгновенно остановил их крик. – Вам не кажется, что любить надо живых?

– А вот Рокоссовский, поляк, между прочим, – шумный актёр помахал перед её носом указательным пальцем размером с сосиску. – Он говорил, что любовь к живым начинается с уважения к мёртвым!

– Толик, ты пьяный, – с пренебрежением отвернулся от него профессор, пальцем почесал свои пегие усики и чуть зевнул.

– Вот сейчас Андрей сюда подойдёт и даст тебе в табло от всей души! А я ещё добавлю. Андрей! Андрей! Иди сюда!

В ответ на его крик к ним медленно – и явно без всякого желания – подошёл мужчина, стоявший всё это время в углу зала, облокотившись об стену, и как будто за всеми наблюдавший. Карина в какой-то момент даже подумала, что он здесь охранник. Он был высоким, широкоплечим и чуть сутулым, с чертами лица крупными и неправильными, с большими губами и глазами пыльными и тоскливыми, как у бассета. Да он и весь был какой-то, словно покрытый вековой театральной пылью, – как старый реквизит давно забытого спектакля. Не сказать, что очень неопрятный, но по ощущениям – пил этот незнакомец всю прошедшую ночь. И Карина совершенно точно где-то его видела, но никак не могла вспомнить, где именно.

– Андрей, вот они опять! – как ребёнок, которого обидели дворовые хулиганы, жаловался незнакомцу шумный артист. – Про «Бессмертный полк» говорят. Вот это вот всё.

– Так не дружи с ними, Анатолий Ефимович! – спокойно ответил ему незнакомец. – Зачем ты с ними в одной песочнице сидишь? Думаешь, они твоему сыну «Театральный рывок» дадут?

За столиком вдруг началось необъяснимое волнение. Несколько человек быстро отошли, словно растворились в пространстве. Первым, кстати, сбежал небритый увалень Алик. Незнакомец по имени Андрей, гордо скрестив руки на груди, смотрел на всю эту компанию пристально и очень спокойно, но карие глаза его смеялись – только каким-то хмурым и тяжёлым смехом. Он тоже – Карина уловила это краешком сознания – побрезговал положить руки на общий столик.

– Ну, Андрей, ты же человек со вкусом, – вальяжно протянула Жанна Яворская и даже попыталась по-лисьи ему улыбнуться. – Я программу твою часто смотрю, и порой даже с интересом. Неужели тебе действительно нравится подобная показуха?

– Да и времени с той войны сколько прошло? Семьдесят лет! – фальцетом крикнул пухлый профессор. – А они всё пляшут и поют, пляшут и поют! – беспрерывно кивал он головой. – Ну сколько можно? Лучше бы улицы лишний раз подмели, победители…

– А я после института работала в музее, – вдруг тихо подала голос Карина, случайно и неожиданно даже для себя, словно её голос сам вырвался, уловив паузу в море шумов, что громыхали вокруг. – И мы, помню, открывали там еврейскую экспозицию. Евреи же празднуют Пурим? Две с половиной тысячи лет празднуют, что тогда в Древней Персии спаслись… И пляшут, и поют каждый год. Почему евреям можно, а нам нельзя?