Карина приехала в Петербург из-за любви. Огромной, детской, восторженной любви к этому блистательному городу, случившейся внезапно – пронзительно-светлой весной, во время школьной поездки. Гид вела их в Эрмитаж, и Карина буквально на несколько секунд замерла на набережной Зимней канавки. Она увидела, как утреннее солнце бесстрашно серебрит мерцающую гладь чёрной, мрачной воды. Как, отражаясь от неё и проходя через кованую ажурную ограду, рассеивает свой кружевной свет на строгие палевые фасады домов. А потом вдруг просачивается сквозь воздушную арку между зданиями – и мощным потоком льётся на свободу, к весенней синей Неве, почти слившейся с голубым небом.

И ещё Карина запомнила сырой, вольный, пьянящий запах воды и светлый гранит, окаймлявший эти бесчисленные берега – на ощупь он был шершавый, чуть колючий и прохладный, как балтийское утро.

С тех пор она точно знала, что поступать будет только сюда – и не важно даже, в какой вуз.

…Она любила смотреть на Петербург из окна бывшей коммуналки, где жила – в самом центре города, в бывшем доходном доме на набережной реки Фонтанки. Из её комнаты на пятом этаже были видны бесконечные лабиринты грязно-жёлтых дворов, утренний туман, что клубился над тёмной рекой, сливаясь с серыми гранитными берегами, крытые поржавевшим железом, разноуровневые крыши… А на их фоне – сверкающие золотые купола Владимирской церкви – словно случайно найденные драгоценные чаши среди развалин античного города.

Карина любила эту церковь – барочную, но словно обрусевшую: пятиглавую, нарядную, готовую радовать прохожих своим чистейшим жёлтым цветом и белоснежными наличниками в любой день, в любую погоду. Карина знала, что здесь отпевали Арину Родионовну – няню Пушкина. Что сюда часто ходил Достоевский в последние свои годы. И отчего-то именно её она считала самой русской из всех петербургских церквей. Она вообще постоянно искала здесь что-то русское, знакомое, родное, и так радовалась, когда – то на одной из линий Васильевского острова, то на бывшей Иоанновской, а ныне Социалистической улице, то неподалёку от Смольного сбора – душа вдруг находила хотя бы отдалённые приметы того маленького древнего города, где прошло её детство. Низкая крепостная стена, растущая сквозь её кирпич молодая берёза, сирень напротив покосившегося жилого окна…

В какой-то момент Карина поняла, что для неё нет ничего дороже, чем запах питерских парадных во время ливня – наверное, это пахли отсыревшие, почти сгнившие от старости деревянные перекрытия. Но память стремительно переносила её в деревенский дом любимого деда, где она, маленькая, часто изнемогала от скуки и несправедливости холодного летнего дождя, не дававшего ей бежать к подружкам на улицу.

Карина не знала историю каждого благородного фасада, украшенного пузатыми амурами, строгими атлантами, прекрасными кариатидами или жуткими грифонами, что внимательно смотрели на неё, когда она торопилась на работу. Конечно, она читала что-то про владельцев и знаменитых жильцов этих домов, но никак не могла всё это запомнить. Такие истории откладывались, наверное, в детской памяти, когда их рассказывают внукам по пути в детский сад, расположенный в бывшем дворянском особняке – с высокими арочными окнами, дорогими витражами, широкой мраморной лестницей и коваными перилами, изображающими ноги мифических существ… Выросшие здесь дети срастались с этой отстранённой, равнодушной, инородной красотой постепенно, навеки становились её частью. Так насекомые застывают в искрящемся янтаре.

Карина забросила себя в этот город резко и бездумно. И почти сразу почувствовала эту бесприютность одиноких дворов, обезличенность строгих проспектов.

Оказалось, что в Петербурге бывают не только вёсны, и большую часть года ей было неимоверно холодно. Она часто стояла в сквере неподалёку от дома и кормила птиц замёрзшими пальцами – ей нужно было ощущение кого-то живого рядом. Хотя бы голубя.

Ещё ей иногда казалось, что её русская душа просто не вмещается в эти строгие европейские линии расчерченных улиц, потому она постоянно тосковала и рвалась куда-то.

Но и уехать она уже не могла. Она полюбила этот непостижимый город, она к нему стремилась всей своей тёплой душой. А он спокойно стоял в сизой дымке, в плотном утреннем тумане, и, казалось, совсем не нуждался в её любви.

Да и возвращаться ей было некуда. Город детства мучительно терзал сердце родными могилами.

* * *

– На премьере Даша Кляйн будет! – влетела в комнату Инна. – Мы с ней вместе учились у Бадовича!

Рукою, цепкой и худой, как ветка ивы, она схватила лежащий на круглом столике старый коричневый фен – у них с Кариной был один на двоих. Да и большинство предметов в этой бывшей питерской коммуналке они спокойно делили.