Юрий Савёлов что-то говорил своему ученику, вроде бы его хвалил, но Карина не уловила смысл сказанного – их столик неожиданно стал центром притяжения, словно гудящие осы начали кружить вокруг улья. Инна радостно и хищно смотрела по сторонам – как ящерица, вокруг которой оказалось несметное количество разнообразных насекомых, а она не знала, кого бы лучше схватить, чтобы был пожирнее.

Из всех окруживших их маленький столик Карина тут же узнала ведущую театральной программы на главном городском канале – Жанну Яворскую. Это была женщина с вытянутым лицом, кудрявыми непослушными волосами, некрупными глазами и горбатым носом, который по телевизору казался орлиным, а в жизни – каким-то ястребиным и пугающе некрасивым. Хотя впечатление она производила дамы ухоженной и крайне в себе уверенной: взгляд её уничижал собеседника сразу, отец её возглавлял какой-то вуз, а её программа «котировалась» среди местных чиновников, но особенно – среди тусовки избранных. Редкий «беспремиальный» театр мог надеяться, что Жанна соизволит принять их приглашение и снять трёхминутный сюжет, который в принципе и посмотрели бы несколько сотен человек – рейтинги у программы были ниже некуда. Но её приглашение на премьеру было обязательным питерским ритуалом.

Из-за спины Жанны периодически выплывал смешной увалень, кажется, его звали Аликом, лет ему было около полусотни, лицо его было небритым и помятым, а вид – всегда добродушным и чуть отстранённым. Он работал пиарщиком модного креативного пространства, и Карина заметила, что он болтался на каждой театральной премьере, хотя к театру вроде бы прямого отношения не имел… Зато он всех радостно обнимал и с удовольствием со всеми пил.

Очень тихо и почти незаметно к ним подошёл пухлый дедушка с пегими усиками и ржавыми волосами, в светлой клетчатой рубашке, которая едва сходилась на его круглом животе, а короткие брюки держались на нём только с помощью подтяжек, напоминавших лямки от парашюта. Вид у него был – вредного профессора, который обязательно студента завалит – не ради правды, а за просто так и со скорбным видом. Карина помнила, что он когда-то преподавал у Инны. И, вроде бы, именно он когда-то и завалил её на экзаменах.

Рядом с этим вредным профессором вдруг оказался огромный и шумный артист, лохматый и дикий, похожий на пьяного медведя. Он размахивал руками и, очевидно, пил довольно беспощадно – и к себе, и к окружающим. А в девяностые годы он абсолютно точно снимался в бесконечных ментовских сериалах – Карина часто их смотрела для фона, делая после школы домашку.

– Сюжет будет скорее благожелательным? – раздался рядом заискивающий и даже жалкий голос Паши.

Нить разговора она постоянно теряла – к ним подходили всё новые и новые люди, шум вокруг нарастал, да и в голове у неё что-то гудело, хотя она не выпила и половины бокала. Но веки у неё вдруг стали тяжёлыми, а белая глянцевая поверхность столика начала больно, почти до слёз, резать глаза. И ещё ей откуда-то дуло – наверное, зрительный зал решили проветрить, а кто-то бесконечно выбегал на улицу покурить, и в итоге Карина оказалась на мерзком, совершенно нестерпимом сквозняке.

– Только после этого… во второй половине мая, Паш, – нервно дёрнула плечом Жанна и откинула назад густую копну волос. – Уезжаем с мужем на это победобесие…

– В Норвегию? В Данию? – деловито спросил вредный профессор в подтяжках.

– Мы всегда на майские в Данию, – коротко и сухо ответила она.

– Ох, я и сам бы уехал, – Паша понимающе кивал головой в своей красной вязаной шапочке. – Копенгаген обожаю! Но скоро второй показ, хочу довести спектакль до ума. Есть ещё над чем поработать, есть, я понимаю… Но вы знаете…

– Неужели снова пойдут эти портретисты? – перебила его высокая и очень красивая женщина с аристократичными изящными руками, вроде бы актриса драматического – она чуть отстранила Карину и со стуком поставила перед ней на столик тарелку с недоеденным бутербродом. – Скажите, неужели это теперь навсегда?

– Боюсь, как минимум – надолго! – скорбно произнесла Жанна, и в голосе у неё было что-то металлическое, больно резавшее слух. – Когда стране гордиться нечем, приходится гордиться, что её коллективный героический дед закопан где-то под Будапештом…

– И эстетически это же просто дико и до неприличия безвкусно! У меня буквально кровь из глаз идёт! – с театральным психом продолжала актриса, активно помогая себе жестикуляцией, и Карина увидела, как движения её кистей и длинных пальцев отражаются на белоснежной стене, создавая какой-то неуютный и тревожный театр теней. – Это какой-то чудовищный клон советской первомайской демонстрации!

– Абсолютно! – кивнула Жанна и медленно сделала глоток из круглого бокала с коньяком, глаза её при этом не смотрели на собеседницу, а блуждали по фойе, словно бы в поиске кого-то важного.

– Да уж… Подобный советский монументализм, да ещё и при мелочности, пошлости нашего времени и нашего человека… – медленно гундосил вредный профессор в такт движениям рук актрисы и, положив толстые локти на столик, методично покачивал рыжей головой…