Когда она подошла к нему, единственным освещением в комнате был лунный свет, льющийся из окна в потолке над головой. Он уже забрался в спальный мешок и протягивал ей руку. Она посмотрела на нее – большую, талантливую, татуированную руку, которую она так хорошо знала. Она понятия не имела, кто он такой, не имела ни малейшего представления о его прошлом или даже о его настоящем. Всё, что она знала о нем, возможно, было неправдой. И пока она с бьющимся сердцем смотрела на его протянутую руку, к ней пришло понимание, что в глубине души ей было все равно. Она знала, что он дал ей единственное подобие покоя, которое она когда-либо чувствовала, единственную форму привязанности, которой она когда-либо жаждала, единственную частичку жизни, которую она когда-либо видела, даже если всё это было временным.

Глубоко вздохнув, она вложила свою руку в его и почувствовала, как он выдохнул, словно задерживал дыхание вместе с ней. Он потянул ее вниз, и она легла на него сверху, обхватив его ногами, положив руки ему на грудь, ее волосы окутали их. Она почувствовала, как он накрыл их спальным мешком, и наступила тишина, не тяжелая, но и не умиротворенная, в воздухе повисли вопросы и объяснения.

Ночные создания продолжали исполнять свою музыку снаружи, а она слушала биение его сердца, которое замедлялось тем сильнее, чем дольше она оставалась на нем, его руки лениво перебирали ее волосы.

— Я слишком тяжелая, — прошептала она, не желая нарушать тишину, но понимая, что весь ее вес лежит на нем. Она не хотела, чтобы он умирал, только не сейчас.

— Ты идеальная, — прошептал он ей в волосы таким же тихим голосом.

Салем почувствовала, как от его слов у нее в животе разлилось тепло.

И вдруг, ни с того ни с сего, ее осенило.

Вэнгард.

Семья, которую убил ее отец.

Салем отстранилась, и на ее лице отразился ужас. Неужели это он? Это была какая-то месть? За то, что ее отец убил его семью? Или она слишком много думает? Что было реальностью?

— Салем? — Он приподнялся, встревоженный.

— Ты… — Ее слова оборвались. — Вэнгард.

Его челюсть сжалась.

— Я больше не использую эту фамилию.

Салем взяла его за плечо и заглянула в глаза, чтобы понять правду.

— Мой отец убил твою семью?

Каз вздохнул и запустил пальцы в волосы, отчего у него стал дикий вид.

— Это сложно.

— Ты должен сказать мне правду, — сказала она, ее отчаяние от осознания того, что он мог использовать ее для осуществления какой-то мести, сводило с ума. — Скажи мне прямо сейчас, Каз.

Он снова лег, повернувшись на спину, и протянул ей руку.

— Иди сюда, это долгая история.

Салем смотрела на место рядом с ним, ее тянуло туда, но она сдерживалась.

— И ты мне расскажешь?

Он коротко кивнул. Она опустилась рядом, прильнув к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и смотрела на него, а он обхватил ее рукой, чтобы удержать на месте.

— Твой отец убил Вэнгардов, — сказал он ей, нежно поглаживая по волосам взад-вперед – жест, которым он успокаивал не только ее, но и себя. — Но я не был Вэнгардом уже очень давно. Двенадцать лет, на самом деле.

— Что случилось? — тихо спросила она.

— Мои родители погибли, катаясь на лодке, — сказал он ровным голосом, как будто это событие никак на него не повлияло. Или, может быть, повлияло слишком сильно. — Я до сих пор не знаю, был это несчастный случай или нет. Но после их смерти их имущество и недвижимость – всё – перешло под управление моих дяди и тети. Они каким-то образом с помощью адвоката изменили завещание моих родителей, и, поскольку мы с братом не были совершеннолетними, они стали нашими законными опекунами. Мы не могли оспорить завещание.

Сердце Салем сжалось от боли, которую она услышала в его голосе в конце. Боль была вызвана не упоминанием его родителей или опекунов, а упоминанием его брата. Она не знала, что у него есть брат. И, судя по неприятному чувству в ее животе, она не думала, что получит радостный ответ.

— Где сейчас твой брат? — тихо спросила она, затаив дыхание наблюдая за тем, как он смотрит вверх через стекло.

— Он на небе, — ответил он. — Звезда, прямо рядом с твоей сестрой. Смотри.

Боль в его голосе сломала что-то внутри нее. Ее собственная боль, которую она хранила и лелеяла годами, вышла на первый план, словно вызванная его болью, и их страдания встретились в середине, узнали друг друга и обнялись, превратившись в танец меланхолии в воздухе между ними.

Она смотрела не на потолок, а на его татуировку, ту, что была прямо под ее рукой, – звезду над сердцем.

В память о погибшем брате.

Она прижалась к ней нежным поцелуем, не зная, может ли она сделать что-то, что уменьшит боль. Но она знала одну вещь, которая могла бы, одну вещь, которой он научил ее, когда она сломалась – быть рядом. Быть рядом с ним, показать ему, что она рядом, когда ему больно.

Он слегка сжал ее руку, и она почувствовала, что тиски вокруг ее ребер ослабли, дышать стало легче.