Она была обнажена, лежала на чем-то вроде алтаря перед каким-то древним священным местом, посреди леса, в темноте ночи, освещенная бледным светом луны.

Какого черта?

Серьезно, какого черта?

Что он натворил?

Она судорожно огляделась по сторонам, пытаясь найти свою одежду или что-нибудь еще, чтобы убраться отсюда, и увидела у основания алтаря толстое шерстяное одеяло. Она потянулась, чтобы достать его, когда сзади раздался его голос.

— Не двигайся.

Она уже начала ненавидеть эти слова. За ними всегда следовало какое-нибудь безумное дерьмо.

— Ты с ума сошел? — прошипела она, прикрывая грудь и оборачиваясь, чтобы посмотреть на него.

Голого.

Он тоже был голый.

Да. Он был безумен. У нее было достаточно доказательств.

— Безумие – это спектр, — ответил он, как будто был на занятии и провоцировал ее. — Мы все здесь немного сумасшедшие.

— Не смей. — Она схватила одеяло и завернулась в него. — Не цитируй мне сейчас Безумного Шляпника.

Он усмехнулся, отвлекшись, и она впервые обратила внимание на то, что он делает.

Он рисовал.

Не наброски, как обычно, он писал картину. Перед ним был огромный холст, размером почти с его торс, хотя откуда он взял его в лесу, она понятия не имела. За ухом у него была кисточка для рисования, пирсинг поблескивал в лунном свете при каждом его движении, волосы были зачесаны назад, подчеркивая резко очерченное лицо. Татуировки покрывали его от шеи до пресса и даже ниже, насколько она могла судить. Его член, который она увидела впервые, был гораздо больше, чем она ожидала, чем ощущала в те моменты, когда они были достаточно близки.

И он был твердым.

Боже правый.

Он взглянул на нее, его глаза сияли и горели в полумраке, а затем вернулся к холсту. Тогда она заметила, что одна его рука держит палитру с красками, цвета которых она не могла разобрать, а другая, правая, доминирующая рука, быстрыми мазками двигается по холсту.

— Убери одеяло, — приказал он ей, и Салем крепче вцепилась в него.

— И умереть от переохлаждения? Как ты? Нет, спасибо.

Она увидела, как он закатил глаза.

— Здесь не так уж и холодно.

Глядя на него, никто бы не сказал, что это так. Он был просто… теплым. Она сомневалась, что он когда-либо в жизни чувствовал холод, не так, как она, прямо в душе.

— Казимир Ван-дер-Ваал. — Она впервые назвала его полным именем. — Где моя одежда?

Его рука остановилась на холсте.

— Внутри. Это…

Его колебания заставили Салем нахмуриться. Казалось, он что-то обдумывал, прежде чем посмотреть на нее.

— Договор о доверии, — сказал он, вспомнив их разговор в ванной.

Салем не хотела этого делать, но с любопытством кивнула.

Он глубоко вздохнул и вернулся к картине.

— Это не моя настоящая фамилия.

Она была потрясена его словами. Не его настоящая фамилия? Кем был этот парень?

Салем сглотнула.

— А какая настоящая?

Он кивнул на ее одеяло.

— Убери. Мне нужно добавить некоторые детали.

— Кто ты? — Она оставалась непреклонной.

— Убери одеяло, и я скажу тебе.

Покачав головой в ответ на его абсурдное требование, она откинула одеяло, открыв его взгляду свою обнаженную фигуру. Ей стало интересно, как она выглядит в его глазах – волосы растрепаны, грудь тяжелая, соски напряжены, как камушки, на животе заметны складки, поскольку она продолжала сидеть, поджав ноги, но холмик был виден.

Он ничего не ответил, просто вернулся к картине, и ей захотелось привлечь его внимание, сломить его выдержку, заставить его сказать ей, что он думает.

Не только у него были фокусы.

Она снова легла на алтарь, как прежде, и ее тело вдруг стало горячим, больше не ощущая ни капли холода, от которого она проснулась. Салем не сводила с него глаз, наблюдая, как он двигается и работает с сосредоточенным выражением лица, и это выражение что-то с ней сделало.

Она раздвинула ноги, выставляя себя на обозрение холодной ночи и горячих глаз, чувствуя, как между ними становится влажно. Никто не пришел бы в лес. Была глубокая ночь, и место было настолько уединенным, что она даже не узнала бы о нем, если бы не пошла за ним в тот день. Можно было с уверенностью полагать, что на них никто не наткнется, еще и потому, что он здесь рисовал. Он был известен своей закрытостью, когда дело касалось его творчества, так что он не стал бы заниматься этим, если бы существовала вероятность быть обнаруженным. Она всё это знала, и всё же, выставленная напоказ, будучи объектом его пристального внимания, она чувствовала, как что-то происходило с ее мозгом, с ее телом.

По собственной воле ее руки поднялись к груди, обхватывая ее тяжесть.

Его дыхание стало глубже, но он не сказал ей остановиться.

Она и не собиралась.

Она провела пальцами вокруг сосков, как он проводил кистью по палитре, представляя, что это щетинки, а не ее пальцы, что она – холст, вместо того, что стоял на мольберте, что это – его руки, а не ее собственные.