Хриплый, низкий голос Маркуса пробирается мне в ухо, словно древнее заклинание.

— Не делай так. Пойдет кровь.

Мои губы дрожат вокруг его пальца.

Хотя в этом-то и весь смысл этого сюрреалистичного опыта. Я истекаю кровью и испытываю боль ради его и своего собственного извращенного развлечения.

Его палец выскальзывает из моего рта, и тяжесть его тела за спиной исчезает. Не успеваю я осознать эту потерю, как прилетает новый удар.

С моего языка срывается стон, и я уже готов вонзить зубы…

— Не смей, — его приказ рассекает воздух резче удара. — Дай мне услышать твой голос, малыш.

Почему?

Нупочему?

— Считай для меня, хорошо?

— Ч-четыре, — шепчу я, а затем тут же поджимаю губы, потому что это былне я. Этот распутный, хриплый, нуждающийся голос не может принадлежать мне.

Под присягой буду это отрицать.

— Хороший мальчик.

То, как он это промурлыкал, посылает мощный разряд прямо в мой и без того ноющий член, заставляя его твердеть с такой скоростью, что пора вызывать неотложку.

Я пытаюсь возмущенно фыркнуть, но звук застревает в горле и превращается в стон, когда он наносит еще один удар, ближе к верхней части бедер.

И, господи боже, — я хочу уйти. Потому что какого черта это ощущается настолько хорошо?

Не просто хорошо. Больше, чем хорошо.

Хорошо настолько, что переворачивает жизнь.

До экзистенциального кризиса.

Я никогда в своей чертовой жизни не был настолько возбужден.

И это меня пугает, потому чтокакого хрена, я?

Существуют разные уровни возбуждения, и, судя по всему, я только что разблокировал «Хорни-Про Макс», и с кем — с Маркусом Осборном?

Это чересчур. Слишком.

Я хочу сдаться.

Друзья.

Вот слово, которое все это остановит. Я смогу уйти и больше никогда не возвращаться.

Вместо этого…

— Пять, — голос срывается, потому что задница пульсирует от боли.

Забудьте о том разе, когда он шлепал меня рукой, — это были детские шалости.

Сейчас? Сейчас все куда жестче.

Боль проникает под кожу и заполняет эту долбаную пустоту внутри меня, пока не начинает переливаться через край.

Я хочу боли.

Еще.

Всю, без остатка.

Даже если неделю не смогу сидеть.

Поэтому, когда прилетают еще два удара, я тяжело дышу, стону, и мое дыхание содрогается, когда я шепчу:

— Шесть… семь.

Запахи дерева и пота наполняют мои легкие, пока я растворяюсь в жжении, позволяя ему скручиваться в каждом нерве.

И вот в чем весь пиздец — я не просто терпимо это принимаю. Яподаюсь навстречу.

Желаю этого.

Умоляю.

Просто… больше.

Стук клюшки о пол отдается эхом в ушах, прежде чем две большие ладони сгребают мои ягодицы.

— Унгх… блять! — выдыхаю я со стоном, когда горячая кожа вбирает в себя касание его прохладных рук.

— Полегчало, малыш? — его голос у моего уха звучит гладко, как мед, но при этом хрипло, пока его пальцы вминаются в истерзанную плоть.

Я кошусь вбок, и мои губы приоткрываются, когда я мельком замечаю выражение его лица. Мрачное, безумное, словно он гребаный хищник на охоте.

Его дыхание глубже, не такое сбитое или рваное, как мое, но определенно не похожее на обычного мудака Маркуса, который, кажется, относится ко всему несерьезно. Или, по крайней мере, притворяется.

И мне это нравится.

Я хотя бы не единственный, кто ведет себя непривычно.

— Почему ты остановился? — мой голос звучит тихо.

— Хочешь еще?

— Разве, блять, не в этом весь смысл?

— Тс-с, — он зарывается носом в мои волосы, мягко трется и шумно втягивает воздух.

Кожу покалывает, по поверхности бегут мурашки, кричащие о том, насколько неправильно это ощущается.

Неправильно? Нет. Чужеродно. Голова медленно затуманивается, словно тоже покидает меня, и я не могу остановить легкую диссоциацию…

— Дыши, — одна-единственная команда выдергивает меня из путаницы мыслей. — Как я. Видишь?

Его грудь теперь прижата к моей спине, пока он делает долгие, размеренные вдохи.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Меня пугает то, насколько естественно я подстраиваюсь под его ритм дыхания и как хорошо это на самом деле работает.

— Просто перестань меня трогать и ударь, — ворчу я, ерзая в его руках, а затем морщусь и кусаю нижнюю губу, потому что, блять, ощущение его руки на моей заднице восхитительно болезненное.

Такая большая, твердая и… не вызывающая отвращения.

Мне реально нужно будет обсудить это с моими врачами, потому что какого хуя?

Разве все эти прикосновения не должны вызывать у меня мороз по коже?

— Нет, — говорит он мне в волосы.

— Нет?