Прежде чем я успеваю понять, что он, черт возьми, задумал, он хватает меня за талию и переворачивает. Я падаю на колени, пытаясь удержать равновесие, стоя лицом к скамейке.

Когда пытаюсь развернуться обратно к нему, его ладонь впечатывается мне в затылок и вжимает голову — и половину груди — в скамью.

Вспышка боли пронзает тело, и мой член пульсирует еще сильнее, что сейчас уже просто нелепо.

Абсолютный абсурд.

Это настолько оскорбительно, что я всерьез подумываю о самоубийстве, чтобы отмыться от этого позора.

— Не ты ли говорил, что трогать мое лицо нельзя, — стону я, стараясь не звучать так, будто нахожусь в секундах от того, чтобы кончить прямо в шорты.

— Да, было такое.

Я чувствую, как он опускается на колени позади меня — а затем мои шорты вместе с компрессионным бельем рывком стягивают вниз.

Я прикусываю щеку изнутри с такой силой, что на глаза наворачиваются слезы, когда мой пульсирующий член вырывается на свободу.

— А вот это… — его рука скользит по моей заднице, и меня снова скручивает от тошноты.

— Я сказал сделать мне больно, а не наглаживать…

Шлепок.

У меня перехватывает дыхание. Он что, только что… шлепнул меня?

Шлепок.

На этот раз я вздрагиваю — в приятном смысле. А не так, когда в ушах стоит белый шум.

— Вот так? — его голос становится глубже, грубее, словно он смакует каждую секунду.

— Да как угодно, — выдавливаю я, и мой собственный голос звучит смущающе приглушенно, пока искра проносится по моему телу, словно кайф от наркотиков.

Доза алкоголя, введенная прямо в вены.

Боль приносит удовольствие.

В боли есть смысл.

Мне нравится боль.

Я всегда думал, что единственный вид боли, который я смогу почувствовать, это наказания Ленина — жестокий, уродливый, направленный на выживание, — но я никогда не рассматривал боль… в сексуальном плане.

Ну, ладно, рассматривал. Просто никогда не думал, что действительно подобное попробую.

Я и по собственному желанию подписался на унижение? Да черта с два. От одной только мысли об этом по коже бегут мурашки. Однозначно нет.

— Или вот так?

Шлепок. Шлепок. Шлепок.

Мое тело сжимается под его безжалостными ударами. Он не сдерживается — и мне это чертовски нравится.

Даже больше, чем просто нравится.

Это полностью меняет строение моего гребаного мозга — я даже представить себе такое не мог.

От ударов Ленина мне было просто больно. Но это?

Вся моя кровь приливает вниз, и мой член становится тверже камня.

Да твою мать.

Маркус перекладывает руку с моего затылка на волосы, рывком поднимая за сжатую в кулаке прядь, чтобы посмотреть на меня.

— Тебе нравится боль, конченный, ты, ублюдок?

— А тебе нравится причинять боль другим, конченный, ты, ублюдок?

— Да, — зловещая ухмылка растягивает уголки его губ. — У меня от этого встает.

— Ты и правда больной.

— Мы можем быть больными вместе.

Шлепок.

Я стону, мои глаза слегка прикрываются, но я растягиваю дрожащие губы в улыбке.

— И это все, на что ты способен?

— Этот гребаный рот действительно знает, как меня развлечь.

Шлепок.

Шлепок.

Шлепок.

Господи, я и не думал, что он может ударять еще сильнее.

Потому что, блять, у меня в крови никогда еще не бушевал такой ураган от обычных ударов, — словно пожирая меня заживо.

А он и есть ураган. Маркус, мать его, Осборн.

И я позволяю ему бить меня просто потому, что мне это нравится.

Как иему.

Он в таком же трансе, как и я, его лицо затуманено пеленой желания. Я никогда раньше не испытывал подобного, и это кружит мне голову.

Но тело сопротивляется.

Я сдавлено стону, когда он снова и снова шлепает меня по заднице, все это время заставляя смотреть на него.

И хуже всего, что он в какой-то момент останавливается, чтобы погладить красную, горящую кожу.

Мне это не нравится.

От любой формы прикосновений, поглаживаний или заботы у меня нервы скручиваются в спираль.

Поэтому я делаю то, что умею лучше всего — провоцирую его.

— Халтуришь, Осборн.

— А ты врешь, Армстронг, — он снова шлепает меня по заднице, и мой член напрягается настолько, что я чувствую, как предэякулят капает на доски скамьи. — Ты только поэтому мне уступил? Потому что хотел, чтобы я причинял тебе боль и использовал как мне, блять, того захочется? Просто не рискнул в этом признаться.

— Пошел… ты… — я сдаюсь и скольжу ладонью между ног.

Просто немного потру.

Самую малость.

— Друзья, — тянет он. — Скажи это слово, и я остановлюсь.

— Я не твой гребаный друг.

Он ударяет меня так сильно, что я пошатываюсь, и в воздухе разносится стон.

Мой стон.

Я, блять, застонал.

— Нет? — его голос становится ниже, когда он отпускает мои волосы, и моя голова падает вперед на скамейку. Он хватает меня за руку, которой я сейчас обхватываю свой член.