Мне не нравится его взгляд. Во-первых, он не ухмыляется и не скалится, как тот самодовольный ублюдок, которым он и является, что явно не к добру. Во-вторых, в его глазах блестит какой-то хищный огонек, будто он прикидывает, как бы поудачнее меня сожрать.

Я, Престон Армстронг, жрущий людей на завтрак, оказался на грани того, чтобы сожрали меня?

Срочно вызовите доктора Дюре. Я психологически умираю.

Я вздергиваю подбородок и говорю высокомерным тоном, который берегу для всяких холопов:

— Тыуже потрогал меня.

— Нет, — его низкий голос разносится вибрацией. — Я даже не начинал. Пришлось снять перчатки, чтобы как следует тебя почувствовать.

Мы вступаем в этот нелепый танец: я качусь спиной назад, он наступает с поразительным упорством.

— Я засуну тебе ногу в задницу, если ты продолжишь этот идиотизм.

Он смеется. Смеется. Я и не знал, что он физически способен издавать такой звук, но пожалуйста. Но не беззаботно. А мрачно.

— Твоя очаровательная защитная реакция начинает мне нравиться.

— Не привязывайся. Я кусаюсь.

— М-м-м. Насколько сильно?

Этот мудак проводит языком по нижней губе, а затем прикусывает уголок зубами.

И теперь его губы влажно поблескивают красным, и мне нужно срочно отвести от них взгляд, потому что какого хрена вообще сейчас происходит?

— Могу откусить тебе голову, — я скалюсь в своей привычной вызывающей манере, но он лишь улыбается, выглядя слишком уж довольным тем, что сейчас происходит, — что бы это ни было.

— Жестоко. Знал, что ты особенный.

Что-то шевелится под моими ребрами, не уверен что именно — наверное, какая-то болезнь, которую доктор Фенвик еще не обнаружил, но, к счастью, сейчас мне думать об этом не нужно.

К несчастью, однако, моя спина влетает в оргстекло — нет, в не защелкнутую дверцу штрафного бокса. От удара она распахивается, и я скольжу по гладкому льду, теряя равновесие, пока моя клюшка со звоном падает куда-то в сторону.

Большие руки хватают меня за талию, распластываясь по спине. Обнимают? Пытаются удержать на ногах?

Какими бы, блять, ни были его намерения, они с треском проваливаются, потому что мы влетаем в дверной проем и вваливаемся внутрь в мешанине коньков, скрежета и адского грохота.

Падение выходит лишь наполовину контролируемым. Тяжесть тела Маркуса на мгновение прижимает меня, избавляя от части силы удара. И все же я хорошенько прикладываюсь верхней частью спины о край скамейки.

В итоге оказываюсь в полусидячем положении, мои лопатки приклеиваются к холодной композитной поверхности, пока крупное, мускулистое тело вдавливает меня в пол.

Я моргаю, глядя на свет ламп катка, льющийся через открытую дверцу; в уголке глаза поблескивает лед, плечи пульсируют от боли.

И… пульсирует кое-что еще.

Твою ж мать.

Меня нужно сдать на клинические исследования, потому что я только что грохнулся на задницу, меня переехал полузащитник, замаскированный под хоккеиста, и теперь мой член… возбужден?

Это было бы пиком комедии, не играй я лично главную роль в психологическом хорроре.

Маркус поднимает голову и — еб твою мать — онблизко.

Настолько, что его лицо могло бы прирасти к моему шлему. Вместо воздуха я вдыхаю его аромат — кедр, кожа, что-то болезненно маскулинное.

А мой членноет.

Ого. Это мы уже перешли на новую территорию безумия, при том, что я и так функционирую на клиническом базовом уровне нестабильности, как любит напоминать бабушка.

Потому что ничего из этого не сходится. Вот серьезно. Я люблю женщин. Я ходячая гиперсексуальная катастрофа — спасибо дерьмовому прошлому, ну, или так говорит доктор Фенвик. Ялюблю секс.

Люблю трахаться, связывать, кувыркаться всю ночь, пока двигаться не смогу.

Так что да, логично, что мой член — та еще шлюха. Это его базовые настройки. Но нелогично, что эти шлюшьи замашки активируются передМаркусом.

Он даже близко не девчонка. И даже близко не мягкий. Сплошные резкие линии, точеная линия челюсти, хищный взгляд и мышцы, которые прямо сейчас выбивают из меня весь дух.

Все в нем пахнет и ощущается безошибочно мужским — глубоким, грубым и бескомпромиссно маскулинным.

Не мое привычное блюдо. Даже не из моего меню.

— Слезь с меня, — говорю я и тут же сжимаю губы, потому что голос звучит тихо, почти мягко — совсем не так резко, как я планировал.

Маркус тянется ко мне, и каждая мышца в моем теле напрягается, когда он снимает с меня шлем. Стуки, с которыми тот ударяется о панели, звучат абсурдно громко в этой тишине.

Как и все остальное.

Мое дыхание.

Его.

Глубокие, громкие вдохи, от которых оргстекло запотевает, словно мы оказались заперты в нашем собственном кошмаре.

— Привет, — тянет он, проводя указательным и средним пальцами по моей щеке, медленно и непристойно, останавливаясь у заживающей ранки на моем рту. — Я тебя здорово приложил на днях, да?

Я стискиваю зубы.