Я тяжело дышу, звук резко разносится в тишине, подчеркиваемый громким тиканьем старых часов на стене. Подождите. Они всегда там висели? Нет, я бы тогда их заметил, разве нет?

И вообще, где звезды? Почему она убрала их с потолка?

— Хочешь рассказать мне, почему ты сорвался? — поза и выражение лица доктора Дюре не меняются.

— Он соврал мне, — я встаю и начинаю ходить из угла в угол, нервно запуская руку в волосы. — Я спросил, не сделал ли я ему больно во сне, а он ответил, что это неважно. Почему неважно-то? Почему? А что если… что если…

— Что если?

Я останавливаюсь и прикусываю щеку изнутри так сильно, что во рту взрывается металлический привкус крови.

— Что если я его убью?

— Но ты же не хочешь его убивать, так?

Я один раз качаю головой.

— Я… я бы не смог себя простить. Вот почему я решил, что мне нужно держаться от него подальше. Вы… вы же знаете, каким нестабильным я становлюсь.

— Поэтому ты просто сбегаешь? Думаешь, ему это понравится?

Я плюхаюсь обратно на кушетку, ворча:

— Это ради его же блага.

— Это не отвечает на мой вопрос.

— Не понравится. Ине нравится, — я шумно выдыхаю. — Потому что он сказал мне одно короткое «пока».

— Поэтому ты расстроен?

— Дело не в том, что я не хочу. Мне… мне нравится проводить с ним время, понимаете? Поначалу я думал, что это вызвано удовольствием, но моя привязанность к нему держится не только на сексе. Не поймите меня неправильно, я обожаю наш секс. Кажется… кажется, я впервые получаю от него настоящее удовольствие. Я думал, что мне нравится связывать своих партнеров, но на самом деле мне нужен был не контроль, а боль и подчинение, но…

— Но только, когда ты в безопасности?

Едва заметная дрожь касается моих губ.

— Ага. И я… кажется, с самого начала чувствовал себя в безопасности рядом с Маркусом.

— Думаю, да. Тебе нравится эротизировать то, что когда-то использовалось против тебя как оружие, и в этом нет ничего плохого, Престон.

— Правда?

— Правда.

— Но почему Маркус? Я просто… не понимаю.

— С твоим характером ты бы никогда не признался, что жаждешь подчинения, если только…

Я подаюсь вперед, садясь на самый край.

— Если только?

— Не знаешь точно, что можешь эмоционально уничтожить человека, которому подчиняешься физически.

Мои губы приоткрываются. Оу. Так вот что это был за игнор и противное поведение? Я проверял, есть ли у меня власть над Маркусом в эмоциональном плане?

Мне нужно было знать, что он всегда будет сильнее меня хотеть, больше обо мне заботиться и любить настолько, что никогда не сумеет меня бросить?

Но он уже это сделал.

— Но почему дело тогда не только в сексе? Так было бы намного проще, — бормочу я, проводя рукой по лицу.

— Когда все изменилось?

— Не знаю.

— Примерно, когда ты согласился на ваши отношения?

— Возможно. Мне просто… нравится проводить с ним время в его крошечном, но теплом доме. Нравится, что, несмотря на свою напряженность, он внимательный и заботливый. Всегда готовит мне невероятно вкусную еду и дает эти нелепые конфеты со вкусом манго, от которых я теперь зависим, словно снова вернулся в детство. А еще я провожу много времени с его мамой. На днях мы втроем ходили кататься на лыжах, и она купила мне горячий шоколад. Она невероятно крутая — обнимает меня и говорит, как рада, что у Маркуса есть я. Я? Можете в это поверить? Уж поверьте, я не вру. В общем, мне очень нравится Джун, и я завидую, что у меня никогда не было такой мамы, как она. То есть, да, я… я правда хочу быть с ним, ноне могу.

Доктор Дюре что-то записывает в свой блокнот, но не задает ни одного из своих привычных неприятных вопросов.

Просто продолжает строчить, строчить и строчить, и этот скрежет ручки по бумаге ощущается так, словно она скребет ею прямо по моему черепу.

Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

— Скажете хоть что-то? — огрызаюсь я.

Она замирает, поднимая на меня взгляд.

— А что ты хочешь от меня услышать?

— Не знаю, вашу эту психотерапевтическую чушь. Спросить, почему я слетаю с катушек сильнее обычного? Почему… глушу себя таблетками больше, чем когда-либо в жизни?

— И почему?

— Потому что… потому что… Маркус считает меняидеальным прекрасным принцем, которого ему все мало, но лишь потому, что я прячу свою уродливую сторону взаперти под семью замками.

— Почему тогда ты открыто не расскажешь ему о своем прошлом, Престон? Если тебе тяжело говорить об этом с ним лично, ты можешь отправить письмо, написать на электронную почту или сообщение. Если изложишь все на бумаге, может стать легче.

— Блять, нет! Я… я лучше сожру те же самые таблетки, которыми покончила с собой моя мать, чем позволю ему это увидеть.

— Увидеть что?

— Гниль внутри меня.

— Думаешь, он испугается?

— Нет. Он испытаетотвращение.

— И тебя это пугает? Что он заглянет тебе в душу?