А Престон слишком увлекся моим членом, чтобы это заметить.

Блять.

Я хватаю его за руку и дергаю вниз, затем вцепляюсь в простыню, когда в воздухе раздается стук.

— Маркус? — дверь открывается ровно в тот момент, когда я натягиваю простыню до середины нашей груди.

И, конечно же, мама — я совсем забыл, что она возвращается домой в это самое время, — заглядывает в комнату.

— Угадай что я принесла? Свежие бейглы на зав…

Она застывает с открытым ртом, рассматривая открывшуюся перед ней картину — или, по крайней мере, парня, лежащего в моих объятиях.

Лицо Престона заливает краска, а его тело дрожит, прижимаясь к моему.

— Доброе утро, мам, — невозмутимо говорю я.

— Доброе утро, милый, — она откашливается. — Я… подожду тебя и твоегодруга внизу, хорошо?

— Скоро спустимся, — отвечаю я, и она закрывает дверь.

Мы оба молчим, пока звук ее шагов затихает в коридоре.

— Черт… — бормочет он, уткнувшись лицом в подушку. — Убей меня.

— Лучше воздержусь, — я запускаю пальцы в его волосы, потому что просто не могу сдержаться.

Он поднимает голову.

— Почему ты так спокоен? Уже привык к появлениям своей матери вовремя секса?

— Нет, я же сказал, что не занимался у себя дома сексом. Ну, до тебя.

Он закусывает уголок губы.

— И как… она отреагировала, когда ты ей признался? Если, конечно, признался вообще.

— Хм-м, не скажу, что сказал это прямо. Пару лет назад она застала меня с парнем и сказала: «О, ну надо же, я ни капельки не завидую твоему разнообразию, пока бедная-несчастная я застряла только смужиками». И на слове «мужиками» она показала кавычки, а потом закатила глаза.

Он смеется, отчего его грудь вибрирует прижимаясь к моей.

— Кажется, она классная.

— Да, — я перебираю пальцами его волосы. — Если бы твоя мама была жива, ты бы познакомил меня с ней?

Он рассеянно кивает.

— Наверное.

— Правда?

— Ага. Мама была очень веселой, у нее было много друзей нетрадиционной ориентации. Она бы только рада была и, наверное, даже закатила бы грандиозную вечеринку, — он улыбается с мягким выражением в глазах.

— Значит, твоя гомофобия передалась тебе не от матери.

— Я не гомофоб. Я уважаю чужую ориентацию.

— Кроме тех случаев, когда она относится к тебе?

Он пожимает плечами.

— Мне просто… тяжело с этим смириться.

— Почему? Если тебе это так нравится, почему ты не можешь просто это принять?

— Наталкивает на нежелательные мысли.

— Например?

— Неважно, — он откашливается и смотрит на меня исподлобья. — Просто не думаю, что хочу, чтобы все знали об этом. Ты тогда… будешь на меня злиться?

— Тебе не обязательно всем рассказывать. Многим не нравятся ярлыки. Как, например, мне.

— Но ты же злишься, когда я убегаю.

— Отменя. Я злюсь, когда ты убегаешь от меня, Престон.

— Я… — он тяжело сглатывает. — Постараюсь изо всех сил так больше не делать.

— О большем я и не прошу, — я встаю, и он смотрит на меня тем самым голодным взглядом, от которого мне хочется его сожрать. — Умывайся. Я жду тебя внизу.

— Погоди, — он хватает меня за руку, а затем, словно осознав, что сделал, нерешительно отпускает. — Я не могу просто свалить через окно или типа того?

— Она тебя уже видела и ей не понравится твое исчезновение.

— Твоя мама тоже злопамятная?

— А в кого, по-твоему, я пошел? — я наклоняюсь и касаюсь губами его лба. — Не парься. Она классная.

Его губы приоткрываются, цвет глаз становится похож на яркий сад, и мне приходится отвернуться, чтобы не запрыгнуть обратно в эту кровать и больше никогда из нее не вылезать.

Натянув спортивные штаны и футболку, я спускаюсь на кухню. Аромат свежего кофе и бейглов щекочет ноздри, когда я подхожу к маме со спины.

Она все еще в своем нежно-розовом медицинском костюме, волосы собраны в аккуратный пучок, и привычный запах антисептика ударяет мне в нос, когда она приобнимает меня одной рукой.

— Садись. Я уже все подготовила, — говорит она.

— Я по-быстрому приготовлю омлет.

— Ох, точно. Тебе же нужен белок, моя хоккейная звезда.

— Как и Престону.

Она улыбается мне, пока я достаю из холодильника яйца и овощи.

Пока я режу помидоры и шпинат, мама прислоняется к столешнице, держа в руках огромную кофейную кружку с надписью «Лучшая медсестра на свете» — подарок коллег на ее тридцатилетие.

— Можешь просто сказать, о чем думаешь, мам, — со вздохом говорю я, разбивая яйца. — Не обязательно так молча улыбаться.

— Так этобыл Престон Армстронг! — громко шепчет она. — А я уж подумала, что у меня глюки.

— Тебе не показалось.

Она толкает меня плечом.

— Ну ты даешь, отхватил самого красавчика в лиге.

— Разве не ты говорила, что это я?

— Ты меня понял.

Я взбиваю яйца, и мои губы растягиваются в улыбке.