— Ты ей веришь?

— Нет. Она не глупая женщина. Сорок лет ведет большой дом, знает цену словам и понимает, что родственник не станет раз за разом спрашивать, кто из хозяев куда поехал и с кем.

Кэлвертон, по ее словам, действительно появился в начале зимы и представился сыном покойной кузины. Сам разыскал Гербакл, назвал имена, которые должен был знать родственник, вспомнил какие-то семейные подробности, после чего сомнений у нее не осталось. Куда он ездил и с кем встречался, она не знала; один раз тот упомянул Лондон, несколько раз исчезал на неделю. Писем при ней не писал и никого с ней не знакомил.

— Описание тоже бесполезное, — продолжил Дик. — Около тридцати, темные волосы, худой, среднего роста, одевается прилично, говорит как человек образованный. Под такое можно подобрать половину мужчин от Нориджа до Лондона.

— Да, — кивнула я, подходя к окну.

Во дворе уже начинался обычный день. Конюх вел лошадь, кухонный мальчишка тащил корзину к черному ходу, над прачечной поднимался дым. Хавершем-холл выглядел так, словно ночью в нем не произошло ничего достойного упоминания.

— Что будем с ней делать, миледи?

— Рассчитать, — ответила я, понимая, что предъявить по сути ей нечего.

Она никого не убивала и не подговаривала; она рассказывала родственнику домашние новости, и любой стряпчий разобьет обвинение в четверть часа, а мы получим дознание, разбирательство и весь Норфолк, будет обсуждать, почему в Хавершем-холле ищут заговоры. Держать ее взаперти я не могла, да и не хотела, а оставить в доме было немыслимо.

— Сегодня же. Без рекомендации. Пусть Фентон выдаст все, что ей причитается, и отвезет в город.

Когда Дик ушел, я еще некоторое время оставалась у окна. Доносчика нашли и следовало бы считать это победой. Однако человек, которому она носила сведения, исчез, и теперь знал, что его канал раскрыт. Второй раз он едва ли воспользуется тем же способом. А главное — ничто не мешало ему найти другой.

Я закончила одеваться и спустилась к завтраку. Есть не хотелось, поэтому я выпила чашку чая, заставила себя съесть немного хлеба с маслом и вскоре поднялась в кабинет.

К девяти Шарлотта принесла почту. Счет стекольщика, уведомление из Линна о барже, две расписки, приглашения. Под ними обнаружился лист, надписанный крупной, размашистой рукой.

— Холкем, — сказала Шарлотта, взглянув на адрес.

Мистер Кок писал без всяких предисловий. Он рад, что я занялась полевой культурой, давно говорит, что в Норфолке землю мучают ячменем, собирается приехать при первой возможности и настоятельно просит подготовить образец почвы именно с того поля, о котором шла речь.

Я отложила письмо отдельно, чтобы позже распорядиться насчет образцов, и мы с Шарлоттой вернулись к остальной почте. Письма, счета и ответы заняли нас почти до самого обеда. Когда с последним было покончено, я оставила Шарлотту в кабинете и поднялась проведать Эдмунда.

Он чувствовал себя лучше и потому пребывал в самом дурном расположении духа. Сидел в постели среди подушек, с книгой о лошадях на коленях. Горло почти перестало болеть, голос сипел меньше, а значит, жаловаться он мог дольше.

— Мистер Моррис сказал, что мне нельзя вставать три дня, — сообщил он сразу после приветствия. — Один день уже прошел, а сегодня, если считать с утра, почти второй. Значит, завтра я могу выйти.

— Мистер Моррис сказал это вчера после осмотра, сэр. Значит, сегодня первый день, завтра будет второй, а послезавтра — третий. Считать вы умеете, я знаю.

Эдмунд нахмурился и открыл было рот, но сразу подходящего возражения не нашел. Этой паузой воспользовалась Берит.

— Миледи, простите, но с вечера в доме что-то происходит. Пегги ничего не говорит, ночью по лестнице ходили люди, а утром сказала, что миссис Гербакл собрала вещи и уехала. Я подумала, что лучше спросить у вас, чем слушать то, что все равно скоро начнут рассказывать в людской.

— Его сиятельству вчера за ужином стало дурно. Настолько, что пришлось посылать за Моррисом. Доктор решил, что это был сильный прилив крови к голове, и теперь Артуру предписаны три дня покоя, простая пища и никакого вина. Последнее он воспринял значительно тяжелее самого приступа, поэтому можете не пугаться: к воскресенью будет ворчать совершенно как обычно.

— Милорду было очень плохо? — встревоженно проговорил Эдмунд, поддавшись вперед.

— Вчера мы испугались. Сейчас опасности нет, иначе я бы не сидела здесь и не спорила с вами о двух днях в постели.

— Почему мне не сказали сразу?

— Потому что вы были больны и уже спали. Разбудить вас, сообщить, что графу плохо, а затем оставить ждать известий до полуночи было бы жестокостью, а не честностью. Сегодня вы все знаете, и после обеда, если Артур не придет сам, я отведу вас к нему.

Эдмунд поджал губы, но спорить больше не стал. Я дала ему несколько секунд примириться с этим решением и повернулась к Берит.