— Хорошо, — вместо этого шепчу я. Вот и весь мой самоконтроль.

Его руки сжимаются крепче, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись в мои волосы.

Я в огромных неприятностях.

ГЛАВА 20

АВАНГАРД

Я просыпаюсь до рассвета — в этом нет ничего нового.

Новым является женщина в моей постели.

Мия свернулась на боку, одна рука согнута в запястье, будто во сне она изображает тираннозавра; тёмные волосы растекаются по моей подушке, словно чернила по снегу. Простыня соскользнула до талии, открывая изящный изгиб позвоночника, выпуклость бёдер и россыпь отметин, которые я оставил на её коже за последние восемнадцать часов.

Восемнадцать часов. Именно столько она уже находится в моей орбите. Вчера вечером она ушла — сказала, что ей нужно забрать кое-какие вещи из отеля, привести себя в порядок, связаться с редактором, — и каждую минуту её отсутствия я мерил шагами свой пентхаус, словно зверь в клетке, убеждённый, что она не вернётся, что она — прекрасная экзотическая птица, которую я преждевременно выпустил из клетки.

Но она вернулась.

Она вошла в мою дверь два часа спустя с дорожной сумкой и нервной улыбкой — и я прижал её к стене ещё до того, как она успела поставить сумку. Это был наш второй секс — медленнее, чем первый, более осознанный. Я узнал звуки, которые она издаёт, когда я нахожу нужный угол. Узнал, что ей нравится, когда тянут за волосы, что она не боится боли. Узнал, что, приближаясь к кульминации, она шепчет моё имя, словно молитву.

А потом был третий раз — посреди ночи, когда она разбудила меня, прижавшись ягодицами к моему члену, и я взял её сзади — полусонный и отчаянно жаждущий. Мы оба были слишком увлечены, чтобы складывать слова в предложения.

Три раза — и я всё ещё хочу большего, хочу её прямо сейчас, даже несмотря на то, что ей, должно быть, больно. Голод не считается с логикой, а моё тело неутомимо.

«Моё», — шепчет тьма, пока я наблюдаю, как она спит. Теперь она моя.

Мне следовало бы встревожиться оттого, насколько правильным это кажется, насколько естественным — что она здесь, в моём пространстве, дышит моим воздухом. Прежде я никому не позволял оставаться на всю ночь — с тех пор, как служил в армии, а даже тогда всё было иначе. В те времена всё казалось таким мимолётным, ничего устойчивого: каждая связь, каждая встреча в конце концов уносились ветром.

Я приподнимаюсь на локте и разглядываю её в сером предрассветном свете. Трепетание пульса у неё на горле. Крошечный шрам над левой бровью. То, как приоткрываются её губы с каждым выдохом, всё ещё припухшие от жадных поцелуев.

Во сне она выглядит моложе. Её резкие черты словно сглаживаются, и она кажется почти невинной.

Впрочем, видно и другое — что ночь была бурной: синяки на бёдрах, раздражение от щетины на её коже, след от укуса, расцветающий на плече, — не помню, чтобы я его оставлял. В пылу страсти я порой теряю голову, и следы моих притязаний отпечатаны на её теле.

«Хорошо», — шепчет тьма. «Пусть все увидят».

Я осторожно выбираюсь из постели, стараясь не разбудить её, и иду на кухню. В пентхаусе тихо, за окнами город всё ещё спит. Включаю кофеварку и прислоняюсь к столешнице, проводя ладонью по лицу. Думаю о том, как мне со всем этим разобраться. Мне повезло, что за последние восемнадцать часов не случилось никаких чрезвычайных ситуаций, что не было никого, кого нужно было спасать. Похоже, бог или кто-то там, кто ко мне благосклонен, решил дать мне передышку и подарил кусочек времени, когда я наконец могу быть собой.

Когда я могу быть Нейтом Уитейкером. Когда могу быть до безумия эгоистичным.

И, честно говоря, это меня убивает. Потому что я знаю: такие моменты редки. Как бы я ни старался выстроить жизнь только для себя, такую, что существует вне образа Авангарда, всё рухнет в тот миг, когда придётся выбирать. Выбирать между тем, чего хочу я, и долгом, который я должен исполнить. Выбирать между собой и своим предназначением.

Кофе готов. Я наливаю две чашки, добавляю в её чашку безлактозное молоко — его доставили на днях, — и несу напитки обратно в спальню.

Она уже проснулась, сидит, прислонившись к изголовью, подтянув простыню под руки. Её волосы в полном беспорядке, макияж стерся, и она щурится на окно, словно утренний свет её чем-то обидел.

— Кофе, — объявляю я, протягивая ей чашку. — Безлактозное молоко.

— Ты бог среди мужчин, — она делает большой глоток и издаёт такой стон, что у меня тут же встаёт член. — Честно. Который час?

— Чуть больше шести.

— Почему ты так рано проснулся?

— Привычка, — я присаживаюсь на край кровати, наблюдая за ней поверх края своей чашки. — К тому же мне хотелось посмотреть, как ты спишь. Это жутко, да? Наверное, жутко.

— Да, но в хорошем смысле. Так сколько же ты на меня смотрел?