С хриплым, полным ужаса криком я очнулся в этом тюремном аду без окон и света, абсолютно уверенный, что тараканы пожирают моё лицо. Я чувствовал, как их крошечные лапки ползают по моим щекам, ощущал, как их челюсти впиваются в мою плоть, отрывая куски и заталкивая их себе в пасти. Я яростно царапал собственную кожу, не понимая, всё ещё нахожусь в кошмарном сне или уже проснулся в этом аду.

Лишь нащупав покрытую жёсткой щетиной челюсть, свободную от насекомых, я понял, что это был очередной бред. Лихорадка всё ещё сжигала меня изнутри, медленно лишая рассудка.

Это место и правда было адом. Гораздо хуже всего, что мне довелось пережить в подземельях Колизея.

Дни и ночи сливались в одно бесконечное марево. В этой камере не было света — лишь изредка слабый луч проникал через открывающуюся дверь. Я уже не понимал, какое сейчас время.

Желудок сводило от скудных, беспорядочно приносимых подачек, которые чьи-то невидимые руки бросали в камеру. Услышав звон ключей и щелчок замка, я полз по грязному каменному полу на четвереньках. Подняться на ноги сил уже не осталось. Острая, простреливающая боль в лодыжке не прекращалась ни на миг, беспощадно терзая меня.

Стоило двери приоткрыться, как из щелей выползали крысы. За каждый кусок еды приходилось сражаться с этой мерзостью. Иногда они оказывались быстрее и утаскивали мою пищу обратно под землю прежде, чем я успевал доползти до двери. Тогда я сворачивался там, где лежал, и снова проваливался то в забытьё, то в полусон, ожидая следующей подачки.

С потолка непрерывно капала вода. Иногда её капли грохотали в ушах, словно раскаты грома. Иногда звук казался далёким и едва различимым. Когда у меня ещё оставались силы, я подползал к этому месту, устраивался прямо под каплями и открывал рот. Вода, отдававшая ржавчиной и плесенью, мучительно медленно наполняла его. Часто я начинал кашлять и выплёвывал всё прежде, чем успевал проглотить, после чего приходилось начинать заново.

От здешней вони меня постоянно выворачивало. Справлять нужду было некуда, поэтому, когда тело уже не могло терпеть, я пытался доползти до самого дальнего угла камеры. Но даже там невозможно было укрыться от смрада.

Я понятия не имел, сколько времени провёл здесь, но казалось, будто прошли уже недели. В глубине души я был абсолютно уверен, что Оливия больше никогда не вернётся.

Теперь я уже ждал смерти. Пусть бы она пришла как можно скорее.

Снаружи, в коридоре, раздались тяжёлые шаги. Я потащил своё измученное тело по каменному полу, надеясь успеть добраться до чёрствого хлеба раньше крыс.

Дверь открылась, но никакого хлеба внутрь не бросили. Вместо этого в поле моего зрения появились две чёрные пары сапог.

— Вставай, грязная свинья, — сказал Бальтазар.

Чтобы говорить, требовалось слишком много сил, поэтому я продолжал неподвижно лежать.

— Я сказал, вставай, — приказал Бальтазар.

Я не мог заставить себя даже открыть рот.

— Что, язык проглотил? Или оглох? — Он присел так близко, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от моего. — Вставай.

Мне удалось лишь сглотнуть.

Бальтазар поднялся и сделал шаг.

Его сапог с силой опустился на мою распухшую лодыжку.

Из моего горла вырвался мучительный крик.

— Вот видишь. Я же знал, что голос ты ещё не потерял. Так воспользуйся им.

— Мне нечего тебе сказать, — прохрипел я. — Что тебе от меня нужно?

— Что мне от тебя нужно? — Он усмехнулся. — Сейчас все карты у меня на руках, а тебя от смерти отделяет лишь паутина. Что мне вообще может быть от тебя нужно? Ты жалок.

Его сапог с силой ударил меня в живот.

Я глухо застонал, свернулся калачиком и прижал к груди единственную здоровую ногу.

— Тогда почему бы тебе просто не убить меня и не покончить с этим?

— Потому что я ещё не закончил с тобой. Ты по-прежнему остаёшься идеальной приманкой. Оливия надеется снова увидеть тебя живым, поэтому сейчас мечется, как мышь, пытаясь найти дневник. Хочешь посмотреть, чем она занимается?

Оливия.

Где-то глубоко в груди вспыхнул едва заметный огонёк — словно тусклое мерцание моего сердца. Я уже не мог представить, что когда-нибудь снова увижу её. Бальтазар сделает всё, чтобы этого не произошло.

— Нет, — простонал я.

— Ну же. Давай посмотрим, чем она занята.

Он присел рядом со мной и поднёс к моему лицу кинжал Оливии.

В моей груди слабо дрогнуло сердце, когда я увидел отражение моей любимой.

Под её глазами залегли тёмные круги, а прекрасные волосы беспорядочно спадали на лицо. Казалось, она куда-то ехала, а по обе стороны от неё находились Марселиус и Эмили, оберегая её.

Я потянулся к кинжалу, желая прижать его к груди, чтобы хоть так почувствовать её рядом.

Бальтазар тут же выхватил его у меня и положил на пол вне моей досягаемости.

— Хватит. Нам нужно обсудить кое-что другое.

— Например что? — Мои веки сами собой закрывались — держать их открытыми уже не было сил.