Я осматривал погреб в поисках чего-нибудь, чем можно было бы перерезать верёвки. Мой взгляд остановился на нескольких внушительных мясных крюках, свисавших с потолка. Если мне удастся поднять руки достаточно высоко, я смогу воспользоваться ими, чтобы освободиться.

Я пинками подтолкнул корзину с картофелем, пока она не оказалась прямо под крюками. Затем встал на картофель. Из-за неровной поверхности было трудно удерживать равновесие, поэтому я расставил ноги шире, пока не почувствовал себя устойчиво. Подняв связанные за спиной руки, я нащупал один из крюков. Стоило мне зацепиться за него неудачно — и я оказался бы в совершенно беспомощном положении. Нужно было действовать осторожно.

Медленно, с огромным трудом, я начал тереть верёвки о крюк. Понятия не имел, получается ли хоть что-нибудь. Я лишь чувствовал, как острый конец крюка царапает кожу, до крови раздирая запястья. Я дёрнул руками в надежде, что хоть немного повредил верёвку.

Она даже не поддалась.

Чёрт.

Я сдался и слез с корзины.

Что ещё можно использовать?

Мой взгляд остановился на деревянной полубочке с картофелем. Если тереть верёвку о её грубый край, постоянное трение, возможно, сможет её перетереть. Я опустился рядом с бочкой на колени и начал яростно водить связанными руками взад и вперёд.

Я продолжал до тех пор, пока пот не залил всё тело, а руки не налились свинцовой усталостью.

Я уже был готов сдаться, но других идей у меня не осталось.

Поэтому я продолжил.

Наконец верёвки лопнули.

Несмотря на жгучую боль в руках и плечах, меня захлестнуло облегчение. Я вывел руки перед собой. Запястья были в крови от крюков и содраны до мяса о грубый деревянный край.

Неважно. Я был свободен. Раны заживут.

Теперь я мог заняться Марселиусом.

Я поднял половину разбитого стеклянного кувшина, стараясь не порезаться об острые края, и подставил его под капающую воду. Когда на дне собралось немного воды, я поболтал её внутри, вылил, а затем как можно лучше протёр и высушил стекло своей набедренной повязкой.

Голос Амары у меня в голове настойчиво твердил, что всё, чем я буду обрабатывать рану Марселиуса, должно быть чистым.

После этого я снова поставил кувшин на землю, чтобы набрать ещё воды.

Надеясь, что у мертвеца найдётся что-нибудь полезное, я направился в тёмный угол.

Его кожа высохла, а рот застыл в жуткой гримасе ужаса. Чтобы не задохнуться от смрада, я прикрыл нос и рот сгибом локтя. Другой рукой принялся обыскивать его карманы и нашёл металлическое огниво и кисет с табаком.

Вот это удача! С помощью огнива я смогу развести огонь и прокалить кинжал. Но чем разжечь костёр?

Волосы мертвеца выглядели совершенно сухими.

Я достал клинок из-под своей набедренной повязки и принялся срезать волосы с головы покойника. Затем перевернул одну из небольших корзин и разрезал бечёвку, которой были связаны полоски сизалевого волокна. После этого сложил всё, что могло пригодиться для разведения огня, рядом с плечом Марселиуса.

Я взглянул на него, убеждаясь, что его грудь всё ещё поднимается и опускается.

Так и было, но едва заметно.

Я забрал наполненный водой осколок кувшина, затем подошёл к покойнику и оторвал полосы от его льняной рубахи. Теперь всё было готово.

Присев перед кучкой волос, которую я уложил поверх полосок сизалевого волокна, я ударил огнивом, высекая искры. Волосы вспыхнули. Сложив ладони лодочкой у рта, я осторожно подул на них, раздувая крошечные язычки пламени.

Пламя перекинулось на бечёвку, и я держал кончик кинжала над мерцающим огнём, пока металл не раскалился докрасна.

Я поднял кувшин и полил водой рану Марселиуса.

Он очнулся настолько, чтобы протяжно застонать.

Я скрутил вместе несколько полосок сизаля, просунул пальцы Марселиусу в рот, разжимая челюсти. Затем вставил скрученную бечёвку ему между зубов и сказал:

— Если ты меня слышишь, закуси эту верёвку. Она тебе понадобится.

После этого большим и указательным пальцами одной руки я раздвинул края раны, другой поднял кинжал и начал искать пулю.

Изо рта Марселиуса вырвался душераздирающий крик.

— Закуси, — приказал я.

Он послушался, широко распахнув глаза.

Я почувствовал кончиком лезвия пулю. Осторожно высвободил её из мышц и раздробленной кости, пока Марселиус кричал и выл сквозь крепко стиснутые зубы.

Когда пуля оказалась у меня в руке, я снова промыл рану водой. Затем перевязал его плечо и грудь полосами ткани — так, как бесчисленное количество раз видел у Амары. Из-за грязной ткани могло начаться заражение, но выбор был невелик: либо это, либо смерть от потери крови.

— Не благодари, — пробормотал я.

Марселиус выплюнул верёвку.

— Ублюдок. Ты меня прикончить решил?

— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже был мёртв. Я пытаюсь спасти тебе жизнь. — Я полил водой руки и кинжал, смывая с них его кровь.

Руки Марселиуса всё ещё были связаны за спиной. Он попытался вырваться, но снова закричал от боли.

— Ты сейчас охрану переполошишь, — спокойно сказал я.