— Сифонная клизма, — спокойно отвечает Лукьянов, демонстрируя мне трубку и кружку. И вот сейчас я не понимаю шутит ли он. Лицо у него максимально серьезное. — Ты еще больше бледнеешь. Это была шутка. Способ будет другой. Просто доверься мне. Так как это вещество откладывается в ушных раковинах, удалять мы его будем именно там. Больно не будет, не бойся.

Сказать, что мне страшно — ничего не сказать. Я в панике и дико хочется плакать. Один раз выпила какую-то хрень и на тебе. Я что реально могу оглохнуть?! Как я объясню это родителям?!

— Ой, только не плачь, — Лукьянов подает мне в руки лоток.

— Вы не понимаете. У меня дедушка был алкоголиком, и мама с папой мне с детства твердили о вреде алкоголя. Я никогда его не пила. Вообще никогда и вот так по глупости в их отъезд попробовала. И что? Теперь могу остаться глухой! Ну хоть не слепой и на том спасибо.

— Не останешься глухой. Даю тебе слово мужчины.

— Мужчина сказал и мужчина сделал — это разные люди!

— Не в этом случае, — весьма по-доброму произносит Лукьянов, чуть улыбаясь. Набирает что-то в шприц Жане и подходит ко мне. — Держи лоток у уха. И голову вот так, — обхватывает мой подбородок и сам направляет голову.

Как только мне в ухо ударила струя воды, я закрыла глаза и попыталась абстрагироваться. По ощущениям, Лукьянов промывал мне ухо несколько минут. Открыла глаза я лишь тогда, когда он переместил лоток и стал промывать второе. Все повторилось также, за исключением смешка от Лукьянова.

— Итак, Анна, у меня для тебя несколько новостей. Хорошая и плохая, — серьезно произносит он, отставляя лоток на столик. Сам же ставит стул и садится напротив меня, задевая мои коленки своими ногами. — Плохие новости: ты — доверчивая и упрямая дурочка. Если я сказал, что надо носить волосы убранными — значит так надо. Это не оспаривается. Ты можешь носить их распущенными за пределами больницы. С Егором или с кем-либо другим ты можешь делать все что угодно, в том числе распускать для них свою шевелюру, но только за пределами больницы. Для того, чтобы ты лучше слушала и внимала моим словам я прочистил тебе уши, дорогая Анна Михайловна. Плавно переходим к хорошей новости: у тебя-таки оказалась серная пробка. Я тебе ее удалил. Она в лоточке, можешь посмотреть на то, что, возможно, мешало тебе меня слышать. Скинем все на плохой слух из-за нее, а не на твою природную упертость. А теперь, когда ты прекрасно меня слышишь, я еще раз повторяю, Аня. Завтра ты приходишь в мой кабинет в половину девятого утра с убранными волосами, короткими ногтями без лака, в удобной обуви без каблуков, с минимальным количеством косметики на лице и без единой капли духов или туалетной воды. В связи с перенесенным тобой стрессом и реальным отравлением алкоголем, я отпущу тебя домой после того, как мы примем нового больного, и ты заполнишь его приемку. Я напоминаю тебе, — достает из кармана платок и подносит к моему уху. — На завтра ты должна выучить мочеполовую систему мужчин. Не только анатомию, но и элементарную физиологию, — вытирает по очереди мои уши. — Завтра я спрошу тебя про болезнь Лайма. В четверг — мышцы. В пятницу — анатомию и физиологию уха. Уверен, что ты ничего об ухе не знаешь. В дальнейшем ты будешь уходить из отделения только тогда, когда выполнишь свою работу. Без спроса больше не уходить, если не хочешь последствий. С этого дня начинай потихоньку избавляться от гонора, упертости и учись правильно распределять свой день. Если уберешь ко мне личную неприязнь, возникшую в твоей голове совсем не обоснованно, и включишь вовремя извилины, то, возможно, через пару месяцев будешь гордиться сама собой, а не только хорошими оценками в зачетке. Ты пришла сюда учиться, Аня, и стать хорошим врачом. Пока ты посредственная студентка, но все в твоих руках, — произносит на одном дыхании Лукьянов и тянет к моему лицу руку. — У тебя тут, кстати, ресница, — тянет пальцы к моему веку и реально через пару секунд демонстрирует мне ресничку. — Это потому что она, бедняга, не выдержала такого жирного слоя туши. Ты и без косметики имеешь привлекательную внешность. Можешь не краситься, это я тебе как мужчина говорю. Вопросы есть? — смотрю в его совершенно непроницаемое лицо и не знаю, что сказать. То, что он сделал сейчас — ни в какие ворота не лезет. Но хуже всего то, как он ладненько произнес свою речь. — Ну раз нет, значит пойдем принимать новенького больного. Кстати, мембрана у твоего стетоскопа плохая. Я напишу тебе какой надо купить. Лучше будешь слышать больных своими прекрасными ушами без серных пробок.

Закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Все будет хорошо. Главное сейчас смолчать.

***

— Кстати, ты знала, что цена удаления серных пробок варьируется от трехсот рублей до трех тысяч, — первым заговаривает Лукьянов, как только мы выходим из палаты.

— Нет, не знала.

— Как, по-твоему, я тебе ее бережно удалил? — поднимаю на него взгляд. — Эээ… нет. Плевать в меня не надо, у меня нет ячменя.