"Значит, он будет мучиться в Инферно, несомненно, замышляя месть, если когда-нибудь снова окажется на свободе".

Меч на спине Гайма издал резкий, приводящий в замешательство звук, когда демон, заключенный в нем, зашевелился. Лакорат впал в тихое оцепенение в последние дни, пока длилось их путешествие. Ему было свойственно впадать в состояние смутной дремоты во время утомительных периодов, но упоминание об Инферно и существе, которое они не так давно изгнали туда, неизменно вызывало у него ярость.

Прикажи этой зверолюбивой суке, чтобы она закрыла свой неосторожный рот, мой повелитель, - распорядился Лакорат, меч пульсировал с каждым резко произнесенным слогом. Обладатель Первого Ранга чувствует упоминание о нем на смертном плане, даже если вы не произнесете его имени. Нам лучше не напоминать ему о своем существовании.

"Неужели ты думаешь, что он когда-нибудь забудет?" пробормотал Гайм раздраженному мечу, и Лакорат вновь погрузился в гнетущее молчание.

"Что он сказал?" спросила Ищейка. Ее черно-белая краска образовала подозрительную маску, прищуренные глаза сфокусировались на рукояти меча, выступающей над плечом Гайма. Хотя она слышала слова Лакората только из вторых рук, за время этого трудного путешествия их было более чем достаточно, чтобы вызвать ощутимую и взаимную неприязнь.

"Ничего особенного". Гайм проверил мясо охотничьим ножом и, увидев, что сок вытекает, отрезал себе изрядную порцию. "Как обычно".

Ближе к ночи сон, как он и знал, не пришел. Он велел Ищейке отказаться от своей доли дежурства и провел эти часы, глядя на угасающее пламя костра, а затем обследовал склоны холма в поисках возможной угрозы. Холм был достаточно высок, чтобы обеспечить ясный обзор окружающих зарослей, а луна была такой высокой и яркой, что только глупый бандит решился бы попытать счастья. Гайм поймал себя на том, что ему неприятна испещренная серебристыми крапинками пустыня и отсутствие в ней опасности. Этой ночью было бы неплохо отвлечься.

Не спится, мой повелитель? спросил Лакорат, оторвавшись от своих размышлений благодаря возможности подколоть кого-нибудь. С чего бы это, интересно? Может быть, это место слишком знакомо?

"Заткнись, - гаркнул Гайм, и его сапог отправил вниз по склону шатающийся камень.

Насколько я помню, здесь не всегда было так пусто, беззаботно продолжал Лакорат. Когда-то одинокий костер двух путников без сопровождения привлекал всякого рода злоумышленников. Но то были дни войны и голода, не говоря уже о чуме или двух. Меч издал слабую вибрацию, свидетельствующую о тоскливом вздохе. Какое это испытание - жить в мирные времена. Особенно для тебя, я полагаю. Когда ты пришел сюда, чтобы забрать меня, все эти годы, я полагаю, это место давало тебе не только несколько приятных развлечений, но и дюжину верных убийц, которые бродили в твоей тени.

"Тринадцать, - глухим шепотом поправил Гайм, глядя на пыль, вздыбленную камнем, который он пнул.

Тринадцать? Но я помню только двенадцать. Не то чтобы я мог назвать кого-то из них. Как мне кажется, это удел простых последователей - быть забытыми. Ты помнишь актера, играющего главную роль, но не безликого солдата, стоящего сзади и сжимающего копье, отчаянно пытающегося вспомнить свою единственную реплику. А ты их помнишь, интересно?

"Да". Поднявшаяся пыль, казалось, задерживалась в воздухе с неестественной медлительностью, приобретая различимую субстанцию, которую он приписывал обману, сыгранному с глазами слишком яркой луной, или его лишенному сна разуму. Он мог видеть их, в смутной пыли вырисовывались фигуры. Все они, вооруженные и закованные в броню, с лицами, закаленными и покрытыми шрамами войны, и один мальчик, еще не выросший до конца, мальчик, который преданно следовал за королем Гаймом во время его первого изгнания. Мальчик, который следовал за ним до самого Салиша и никогда больше не покинул его. Мальчик по имени Эллип.

"Какая чудесная вещь!" - воскликнул он, увидев сверкающий монумент Юзерии. В большинстве случаев Эллип старался сохранять мужественное поведение, понизив голос и превратив свои ничем не примечательные безбородые черты лица в неубедительную пародию на хмурое выражение, которое обычно носили его товарищи. Но в тот день, столкнувшись лицом к лицу с одним из самых известных чудес во всех Пяти Морях, он снова стал мальчишкой.

"Я и представить себе не мог, что во всем мире столько золота", - продолжал он, и в его глазах отражались солнечные блики с металла. У него был высокий голос и хорошо произносимые гласные, наследие его образования, необычная черта среди близких соратников короля Гайма, который предпочитал воспитывать достойные души, а не отдавать предпочтение тем, кто рожден для привилегий.

"Чертово расточительство, спросите меня", - сказал Леон, и седые усы на его лице сморщились в праведном неодобрении. "Сколько нищих мы встретили на дороге? Этой штукой можно было бы накормить множество пустых желудков".