Она ведёт меня мимо рядов резервуаров, в каждом из которых находится что-то органическое и тревожное: отрезок мышечного волокна, подвешенный в геле; нечто похожее на участок кожи, растущий на каркасе; пульсирующая масса, которая, возможно, является сердечной тканью, — всё это вызывает отвращение. Я невольно чувствую подступающую тошноту.

— Когда Авангард получает ранения, а это случается чаще, чем известно прессе, мы можем восстанавливать его на клеточном уровне, — объясняет Джулия. — Он, без сомнения, быстро заживает, но со временем травмы могут накапливаться. Здесь мы можем выращивать замещающие ткани, идеально соответствующие его генетическому профилю: кожу, кости, мышцы. Всё, что может произвести человеческое тело, мы можем воспроизвести и улучшить.

— Э-э, а откуда вы берёте исходный генетический материал? — спрашиваю я, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя по спине пробегает холодок.

— Из разных источников. В основном — добровольцы, — она останавливается у одного из резервуаров, наблюдая, как что-то розовое и блестящее пульсирует искусственной жизнью. — Программа улучшений требует значительного объёма биологических данных: образцов тканей, генетических профилей. Чем разнообразнее наша база данных, тем эффективнее будут наши методы лечения.

Добровольцы. Я вспоминаю Козлова на гала-вечере, пожимающего руку Мэттью Уэббу. Вспоминаю файлы «Прометея» и ужасающие показатели неудач. Вспоминаю беженцев и мигрантов — людей, достаточно отчаявшихся, чтобы подписать что угодно ради шанса на лучшую жизнь, потому что им сказали: в США теперь всё будет лучше.

— Должно быть, это требует немалых усилий по набору добровольцев, — осторожно говорю я.

— Да, — её глаза встречаются с моими, слегка сузившись. — У нас есть партнёрства с различными организациями по всему миру: медицинскими учреждениями, исследовательскими институтами, иммиграционными службами.

Иммиграционные службы…

— Продолжим? — Джулия жестом указывает на другую дверь. — Самое интересное я оставила напоследок.

Последняя комната — самая большая из всех: круглое помещение, уставленное экранами, десятками экранов, на которых мелькают потоки данных, едва поддающиеся осмыслению. Прокручиваются цифры, колеблются графики, сменяются изображения — а в центре всего этого возвышается массивный голографический дисплей. На нём, подсвеченный синим светом, медленно вращается силуэт человеческого тела.

Мне требуется мгновение, чтобы узнать эту фигуру.

Авангард.

— Наш центр биометрического мониторинга, — говорит Джулия, и теперь в её голосе безошибочно слышится гордость. — Отсюда мы можем отслеживать наши улучшенные активы в любой точке мира. Каждый показатель жизнедеятельности. Каждое движение. Каждое колебание их физического и психологического состояния.

— Активы? — переспрашиваю я. — Во множественном числе?

— Ну, с Парагоном получается двое, — отвечает она.

Я подхожу ближе к голографическому дисплею, наблюдая, как вокруг вращающейся фигуры Авангарда каскадом стекают данные. Частота сердечных сокращений: 58 уд./мин. Артериальное давление: 118/76. Есть показатели уровня кортизола, адреналина, тестостерона. Паттерны мозговой активности, которых я не понимаю, — они пульсируют и перетекают, словно погодные системы над его черепом. Это странно красиво и в то же время пугающе.

— Всё это поступает с его часов? — спрашиваю я. Мои смарт-часы на такое точно не способны.

— Часы — лишь часть системы, — Джулия встаёт рядом со мной, и её отражение призрачно мерцает над синей фигурой Авангарда. — Это весьма сложное устройство. Оно отслеживает показатели жизнедеятельности, местоположение, даже измеряет эмоциональное состояние через гальваническую реакцию кожи и вариабельность сердечного ритма.

Я вглядываюсь в потоки данных внимательнее. Циклы сна. Фазы быстрого сна. Колебания гормонов во время сновидений. Зафиксированные и проанализированные микровыражения.

— Часы могут рассказать вам, что ему снится?

— Вы смотрите на технологию будущего, но уже сегодня, — отвечает она.

Но Джулия не вдаётся в подробности, не объясняет, как именно наручные часы могут передавать такие данные, какие я вижу на экранах: паттерны мозговой активности или эмоциональную карту, выходящую далеко за пределы сердечного ритма и кожной реакции. Данные слишком подробные, слишком интимные. Такую информацию можно получить, только находясь внутри чьего-то тела.

Я вспоминаю кресло из первой комнаты. Ежемесячные калибровки.

«А что, если они вложили в него что-то, о чём он не знает?»

— Это… информативно, — с трудом выдавливаю я. Я-то говорила, что не хочу оставаться наедине с Авангардом, но теперь мне бы очень пригодились несколько неофициальных бесед.

— Мы защищаем свои инвестиции, — Джулия отворачивается от дисплея, её взгляд находит мой — с тревожащей интенсивностью. — Авангард представляет миллиарды долларов, вложенных в исследования и разработки, не говоря уже о надеждах и мечтах нации, всё ещё восстанавливающейся после самого тёмного десятилетия. Мы очень серьёзно относимся к его благополучию.

— Вижу.