— Что ты имеешь в виду?

— Назови это чутьём. Назови опытом. Никогда не доверяй правительству — даже британскому.

Его предупреждение ложится на плечи холодом. Я думаю о Байо, о Кэт, о миссиях, которые выполняла, о приказах, которые исполняла без вопросов. Думаю о Кэле. Неужели я была наивна? Неужели всё это время была пешкой в чужой игре?

Но эта мысль уводит меня в другое место. В куда более тёмное.

— Пап. — Я ставлю кружку и поворачиваюсь к нему всем телом. — Оливер и мама погибли не случайно? Их специально выбрали целью?

Он замирает, будто каменеет.

— Ты уже не в первый раз спрашиваешь об этом, — наконец произносит он.

— Потому что я никогда не верила твоему ответу.

Тишина между нами тянется, становится почти осязаемой. За стеклом сканер продолжает свою работу, а Нейт ничего не знает о той тяжести, что сейчас повисла в этой маленькой комнате.

— Оливер был таким же, как ты, — тихо, почти шёпотом говорит отец. — Улучшенным. Модифицированным. Мы сделали это с ним первым — ещё до того, как по-настоящему поняли, что творим.

Кровь отливает от лица. Я подозревала — всегда подозревала, — но услышать подтверждение совсем другое дело.

— Сделали что? — мой голос срывается, становится громче. — Что ты с ним сделал?

Отец замирает. Снимает очки. Прижимает основания ладоней к глазам.

— Пап? — в моём голосе дрожь.

Когда он снова поднимает взгляд, по щекам текут слёзы — такие, что разрывают сердце и одновременно заставляют злиться, потому что я знаю: причина этих слёз — он сам.

— Я думаю… боюсь… я знаю, что его убили из-за меня, — голос у него ломается. — Из-за того, во что я его превратил. Кто-то узнал, на что он способен, кем он был, и решил, что тот слишком ценен, чтобы оставлять его в покое.

Он тяжело сглатывает.

— Поэтому мы переехали сюда. Я думал… думал, что если они пришли за ним, то могут прийти и за тобой следом. Я должен был тебя защитить. Должен был…

— Пап. — Я тянусь и беру его за руку. Пальцы у него холодные, дрожат. — Что ты сделал?

Он открывает рот, чтобы сказать, снова закрывает. Облизывает губы.

Резкий, настойчивый писк разрывает тишину комнаты. Отец вздрагивает, вскидывает голову к мониторам — и я вижу, как меняется его лицо: сначала замешательство, потом сосредоточенность, а потом что-то похожее на потрясение.

— Чёрт возьми, — выдыхает он.

— Что такое?

Он уже на ногах, бросается к стеклу, вглядывается в показания с такой напряжённостью, что у меня внутри всё обрывается.

— Пап, что там? Что с Нейтом?

Он оборачивается ко мне — и в его взгляде восторг учёного, который только что увидел, как самая невероятная теория подтверждается самым невозможным способом.

— Кажется, моя теория насчёт Авангарда верна.

И он исчезает, вылетает из комнаты наблюдения, дверь хлопает за его спиной.

— Какая теория? — кричу я, но он уже не слышит.

Я вскакиваю раньше, чем успеваю подумать, бегу за ним, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Через дверь, по короткому коридору — в кабинет сканирования, где Нейт уже приподнялся, в глазах растерянность.

— Что происходит? — спрашивает он. — Эта штука начала издавать какие-то звуки…

Отец уже у главного пульта — выводит на экраны новые данные, пальцы мелькают по клавиатуре. Картинки, что появляются на мониторах, для меня ничего не значат: срезы, нейронные карты, что-то похожее на скелетную структуру, но будто бы не совсем правильную.

— Доктор Ривз, — голос Нейта звучит жёстче. — Что вы обнаружили?

Отец не отвечает. Он просто смотрит на экран, на эту невозможную картину, и эмоции на его лице сменяются так быстро, что я не успеваю их распознать.

— Пап, — говорю я. — Скажи нам. Что с ним не так?

Он медленно поворачивается и смотрит на Нейта так, будто видит его впервые. По-настоящему видит.

— С тобой всё в порядке, — тихо произносит он. — По крайней мере, с моей точки зрения.

— Тогда что…

— Нам нужно провести более инвазивное обследование. — Голос отца теперь сухой, деловой, будто он переключился в режим чистого расчёта, но я вижу, как дрожат его руки. — Мне нужно посмотреть, что находится под поверхностью.

Глаза Нейта расширяются.

— Под поверхностью чего?

Отец молчит.

— Под поверхностью чего? — повторяю я, и голос у меня срывается на более высокую ноту.

Он переводит взгляд на Нейта.

— Какой у тебя болевой порог?

 

ГЛАВА 49

АВАНГАРД

 

Вопрос повисает в воздухе, и мне совсем не нравится, как Джеймс на меня смотрит. Будто я больше не человек. Будто я — задача, которую надо решить.

Какой у меня болевой порог?

— Довольно высокий, — осторожно отвечаю я. — А что?