— Не просто людей. Определённых людей. Жертвы торговли людьми для них — расходный материал. Значит, на них можно оттачивать методику, выяснять, что работает, а что нет. Оказалось, что не работает почти всё, — он делает паузу. — Но это не конечная цель. Конечная цель — кто-то важный. Кто-то настолько ценный, что ради него можно оправдать любое количество жертв.

Внутри у меня всё замирает.

— Ты знаешь, кто эта конечная цель? — спрашиваю я предельно осторожно.

— Не до конца. Но у меня есть теория, — он переключается на другой экран: теперь там схемы, технические чертежи, будто анатомические рисунки смешали с разводкой печатных плат. — Уровень смертности при переносе сознания почти стопроцентный. Жертв используют как расходный материал, для совершенствования процесса, выяснения того, что работает, но конечная цель заключается не только в передаче сознания. Их необходимо воспроизвести.

— Каким образом?

— Представь солдата, который не может умереть. Которого можно восстановить при повреждении, скопировать, если оригинал уничтожен. Армию идеального оружия: с человеческим интеллектом, но без человеческих слабостей, — он постукивает пальцем по экрану.

— Они хотят создать армию? Вроде армии роботов? — в моём голосе звучит откровенное неверие.

— Это не просто желание. Я думаю, они уже этим занимаются. Думаю, они перешли на следующий этап — или вот-вот перейдут.

— Но зачем вообще возиться с человеческим сознанием? — спрашиваю я. — Почему бы просто не построить роботов? Запрограммировать их с нуля?

— Потому что ИИ предсказуем. Его можно взломать, просчитать, перепрограммировать. А человеческое сознание даёт непредсказуемость и интуицию — способность адаптироваться, импровизировать, улавливать то, что невозможно заложить в код. Человеческие инстинкты ценны, а возможность их контролировать — ещё ценнее.

Он замолкает, и лицо его мрачнеет.

— И не будем забывать о главном следствии успешного переноса сознания: олигархи теоретически смогут править и жить вечно. Вот настоящая конечная цель.

Чёрт возьми. Мне такое даже в голову не приходило — что кто-то вроде Конрада Марша, или Джулии Ван Вин, или очередного политика-проходимца сможет жить вечно, и мир никогда от них не избавится. От этой мысли плечи сами собой опускаются, будто на них свалилась вся тяжесть мира.

Боже… неужели именно это они планируют сделать с Элроном Мастерсом?

Парень озирается, словно боится, что кто-то подслушивает.

— Они уже добились успеха один раз. У них есть прототип.

— Кто? — спрашивает Кэт, и я задерживаю дыхание.

— Парагон, — он почти выплёвывает это имя. — По крайней мере, такова моя теория. Он появился из ниоткуда: ни истории, ни прошлого — просто в один момент стал партнёром Авангарда.

— Ты думаешь, Парагон — синтетик? — уточняет Кэт.

— Я думаю, он — их доказательство концепции. Первая успешная интеграция.

Он делает паузу, и на его лице мелькает неуверенность.

— Подтвердить, конечно, не могу: «Глобал Динамикс» держит его под замком крепче, чем Авангарда. Но сроки совпадают. То, как он двигается, как говорит… в нём есть что-то неправильное.

Он наклоняется вперёд и понижает голос:

— А если я прав, значит, они знают, что технология работает. Им нужно больше — армия, которую можно продать тому, кто предложит самую высокую цену. Солдаты, которые выполняют приказы без вопросов, потому что их преданность можно запрограммировать. Вот для чего Козлов поставляет им мозги и тела. Вот почему многие центры содержания времён Мрачного десятилетия на самом деле так и не закрылись. Вот почему Капуру пришлось исчезнуть: он нашёл связь между торговлей людьми и исследованиями и собирался всё это разоблачить.

Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь уложить всё в голове. «Глобал Динамикс» не просто ставит опыты над людьми против их воли — они создают оружие. Синтетических солдат с человеческими сознаниями, ради которых уничтожают оригиналы. И где-то в этой цепочке — жертвы Козлова и бог знает кто ещё: люди, которые думали, что бегут к лучшей жизни, а вместо этого стали сырьём для чего-то чудовищного.

Вот чёрт.

— Авангард знает? — резко спрашиваю я. — Обо всём этом?

— Сомневаюсь. Он их золотой мальчик, лицо компании. Они не станут пачкать его грязными деталями.

Он начинает собирать вещи.

— Это всё, что у меня есть. Дальше — ваша забота.

И прежде чем я успеваю задать ещё хоть один вопрос, он исчезает, растворяясь в красноватой полутьме, будто его тут и не было.

Время вышло.

Обратный путь до метро проходит в молчании. Осенний воздух щиплет нос, но я почти этого не чувствую. В голове снова и снова крутятся одни и те же вопросы: сколько знает Нейт? Насколько глубоко прогнило всё это?

— Мия, — голос Кэт прорывается сквозь этот вихрь мыслей. — Поговори со мной.

Я останавливаюсь. Мы стоим на пустынном отрезке тротуара, по обе стороны громоздятся склады, а единственным звуком вдалеке остаётся гул поезда метро.