Я отступила, обдумывая его просьбу.

— Они думают, что это сделала я. Что я нарочно ошиблась в танце, а потом убила Мать Разлома. Они считают, что я всё саботировала.

— А ты?

Меня резко кольнуло злостью.

— Нет.

Он встал.

— Значит, кто-то знает. Кто-то знает, что танец — ложь. Возможно, эта Мать Разлома, о которой ты говоришь, знала, чем на самом деле является этот ритуал. Возможно, её заставили замолчать прежде, чем она успела что-то рассказать.

— Слишком простое объяснение.

— Часто именно простое и оказывается правдой.

— Но на её ладони был символ, а рядом — слова, написанные кровью.

— Расскажи.

— Знак был похож на полную луну, из которой прорастали шипы, а слова гласили: «Кровь танцовщицы льётся — Тёмный ею кормится». Это что-нибудь для тебя значит?

Эйрен резко втянул воздух и отвернулся от меня, тяжело опираясь на пианино.

— Значит, вот как всё будет, — пробормотал он.

— Ты знаешь, что это значит, — выдохнула я.

Он выпрямился и подошёл ко мне, но вместо ответа сказал:

— Время дорого. Сколько у тебя осталось, прежде чем тебя хватятся?

— Не знаю. Я даже не могу понять, сейчас день или ночь.

— Я тоже. Без солнца время теряет свой свет.

Я тяжело сглотнула. Конечно. Он был заперт здесь, без света, без времени. Я вообще не думала о том, каково всё это для него, думала только о себе. Мной всё ещё двигал эгоизм, а ещё страх перед тем, что случится со мной, городом и людьми, если полубогов освободить. Их заточили за проказы. Не захотят ли они отомстить, когда окажутся на свободе? Не окажутся ли хуже демонов — не начнут ли питаться нами, править нами, превращать нашу жизнь в кошмар?

— Если я станцую твой танец, они поймут, — объяснила я. — Они уже заметили мою ошибку. А если почувствуют предательство, могут сделать со мной что-то гораздо хуже.

— Это риск, — признал он. — Но твой народ знает: если магия обряда нарушится, всех ждёт катастрофа.

По позвоночнику пробежал холод, и из груди вырвался кашель. Я согнулась, вся горя и дрожа, вспоминая, что он сказал мне в ночь нашей первой встречи. Когда приступ прошёл, голос остался хриплым.

— Скажи мне правду. Какова цена обряда?

— Танец стоит тебе души. Неужели те, кто танцевал до тебя, не знали правды? Ты танцуешь какое-то время. Постепенно у тебя вырывают кусочки души и используют их, чтобы держать разлом запечатанным. А потом ты умираешь. Ты ведь уже чувствуешь это, правда? Как силы уходят из тела. Кашель. Кровь. Тебе нужен новый танец, Газель. Такой, который не будет красть твою душу и питаться тобой.

— Жертва благородна, — повторила я привычные слова, хотя они уже начали терять прежний блеск.

— Только не тогда, когда тебя обманом заставили поверить в ложь. Тебе внушают, что танец благороден, что потерять душу — достойная цена за тех, кого ты спасаешь. Но ты всего лишь марионетка, живущая ради их лжи, пока они получают выгоду от того, что ты теряешь самое дорогое. Позволь мне помочь. Позволь показать другой путь. Такой, который позволит тебе жить.

С каждым шагом он приближался, и от одного его присутствия у меня дрожали руки и ноги. Я заставила себя заговорить:

— И всё же ты предлагаешь мне сделку и заставляешь подписывать её кровью? Это не делает тебя лучше, особенно если ты добиваешься свободы. Наши цели противоречат друг другу. Откуда мне знать, что Пустые, которыми ты правишь, не начнут творить свои проказы? Что вы не подчините нас себе и не разрушите город, который почти всегда жил в мире?

Он положил ладонь на крышку пианино. Когда заговорил, голос был тихим и опасным.

— Никак. И у тебя нет ни одной причины мне доверять. Но выбор всё равно придётся сделать.

Меня зацепила именно эта честность.

— Научи меня танцу.

ГЛАВА 10

Он ответил не сразу, но внутри него что-то изменилось: глаза сузились, плечи напряглись, будто он решал, правда ли я говорю. Словно даже получив то, чего хотел, всё ещё не был уверен, стоит ли мне верить. И тогда я поняла, какая у меня власть — я давала ему надежду. Он рассчитывал, что я сдержу слово.

Эйрен повернулся к пианино и неспешно пошёл обратно. Я смотрела на его высокую фигуру, на то, как свет свечей выхватывает линию челюсти и тут же снова прячет её в тени. Было почти обидно осознавать, что всю жизнь я училась владеть своим телом, заставляла его снова и снова повторять движения, пока танец не стал даваться без усилий. Но управлять собственными чувствами я так и не научилась. Как и желанием другого человека. Оно жило внутри — непривычное, неудобное. Мне было легче, когда его взгляд больше не был прикован ко мне, и в то же время хотелось снова вернуть его внимание. Это противоречие — хотеть и одновременно не хотеть — было мне совершенно непонятно.