— Газель Дакари, Ведущая Танцовщица Священного дворца, выслушай обвинение, которое будет внесено в протокол. В ночь последнего полнолуния ты исполняла танец запечатывания, связывающий разлом и защищающий этот город от бед. Те, кто знает его движения, дали показания под присягой: ты изменила их — так, что заметить это мог лишь другой танцор, — а потом скрылась прежде, чем тебя успели расспросить. Всю ночь тебя не было, и только о тебе одной из всех обитателей дворца никто не знал, где ты находишься. Ты знала Авент Гарделл, Мать Разлома, знала, что сделала и что она призовёт тебя к ответу. Поэтому ты убила её, чтобы заставить замолчать, а затем сама объявила о её смерти, чтобы отвести от себя подозрения. Но, скрывая своё присутствие, ты допустила ошибку. После танца тебя никто не видел до самого утра. Ты решила спрятаться — и этим себя выдала. Дознание установило: твоя вина очевидна.

— Это неправда. — Слова вырвались из меня. — Это ложь. Это были демоны…

Он поднял палец.

— Демоны, говоришь? Однако именно ты приказала осмотреть разлом и присутствовала при проверке. Печать цела. Она удержится. Значит, демоны этого не делали. Решение принято. Ты останешься под стражей, пока мы не определим наказание.

Всё тело заледенело, словно я вдруг оказалась где-то вне себя. Этого не могло происходить. Наказание означало казнь. Убийство Матери Разлома было одним из тяжелейших преступлений, за которое карали быстро. Но то, что мою казнь не назначили уже на утро, кое о чём говорило. Для настоящего приговора требовалось участие старых родов: совет должен был собраться и проголосовать. Тиберон никого из них не созвал, и чем бы ни было это дознание, законным судом оно не являлось. Меня просто хотели запереть. И ничего больше. По крайней мере, я на это надеялась.

Меня отвели вниз, во тьму, и заперли в камере. Лязг двери прокатился по каменным стенам и затих. Я осталась одна. В темноте. В холоде.

Я дрожала, слушая, как медленно капает вода, и думала, не придут ли мыши грызть мне ноги. Меня охватило отчаяние. Я отдала Священному дворцу всё. Тело — танцу, ночи — луне, душу — месяц за месяцем. И одного обвинения хватило, чтобы всё это перестало что-либо значить.

Король Пустых решит, что я солгала. Он заиграет свою музыку, а я не приду. Подумает, что я его предала. Я прижала ладонь к груди и со стыдом поняла: больше самой казни меня пугает мысль, что я никогда его больше не увижу. Никогда не узнаю, что ещё его присутствие способно во мне пробудить.

— Газель?

Я вытерла слёзы с щёк. Знакомый голос обещал хоть какое-то утешение. Я подошла к решётке. Сначала появился свет лампы, а затем лицо Верены, её широко распахнутые карие глаза.

— Прости, Газель. Я и представить не могла, что они обвинят тебя.

— Ты ведь мне веришь? Я этого не делала.

— Здесь одеяло, еда и вода. Что тебе ещё нужно?

Я посмотрела — всё действительно лежало сразу за решёткой. Тонкое одеяло, чашка воды, ломоть хлеба. Я не помнила, чтобы они были там раньше, но руки у меня замёрзли, а колени были испачканы от грязного пола, на котором я стояла на коленях. В воздухе чувствовался слабый запах благовоний, как от слишком долго горевшей свечи. Я не понимала ни откуда всё это взялось, ни как это объяснить.

— Оставишь мне лампу? У меня под подушкой спрятана книга. Если сможешь, принесёшь её?

— Постараюсь. Поговорю со всеми, посмотрю, что можно сделать.

Я просунула руки сквозь прутья, нашла её ладони и сжала пальцы.

— Спасибо, Верена. Спасибо.

— Я знаю, ты бы сделала для меня то же самое.

ГЛАВА 8

Я не знала, сколько пролежала там, в непроглядной темноте. Холодные камни глушили звуки, а мороз пробирал меня до костного мозга, как в снежный зимний день. Я свернулась под тонкими одеялами, крепко обхватив себя руками, и мечтала, чтобы они были толще и теплее. Жёсткий выступ впивался в кости, и я уже знала, что потом всё тело будет болеть после такого обращения.

Давным-давно, возможно ещё во времена, когда здесь правила королева, в этих подземельях держали заключённых. Теперь я понимала, почему они могли сходить с ума. Отсутствие света сводило с ума. Я подносила руку к лицу и не видела даже собственных пальцев. Тело дрожало, а этот проклятый кашель мучил всё чаще. На этот раз не до крови, но достаточно, чтобы горло саднило. Я мечтала о тёплых купальнях, о воде с маслом мирры, о том, как разогрею мышцы танцем в большом зале.

А не об этой пытке одиночеством.

Меня разбудили шаги. Я выпрямилась и уставилась на ореол света, настолько благодарная за него, что по щекам потекли слёзы. А следом нахлынула паника. Они пришли казнить меня?

Верена появилась словно ангел. Она поставила фонарь, а я поднялась на ноги и, дрожа, подошла к решётке. По другую сторону лежала целая стопка вещей. Более тёплая одежда. Ещё одно одеяло. Плащ, какие мы носили зимой. Свёртки с едой, сплющенные, чтобы пролезли между железными прутьями. Подушку протащить не удалось, зато спички, свечи и подсвечник поместились.

— Набирайся сил, — прошептала она в полумраке. — Думаю, сегодня тебя отпустят. Ходят разговоры, строятся планы. Все говорят о разломе и боятся. Ты Ведущая Танцовщица. Мы не можем тебя потерять. До следующего обряда не хватит времени подготовить кого-то другого. Скоро ты выйдешь отсюда, потерпи ещё немного.

Я крепко сжала её руки.

— Спасибо, Верена.