Какая разница, если она уйдет? Разница была куда больше, чем он мог предположить, когда впервые писал своё предложение о браке. Начать хотя бы с того, что он знал: он не сможет спать. И вчера он обнаружил, что ему нравится гулять с ней.

Они прошли всего лишь от конюшен до замка, но ему нравилось, что она рядом, что её рука лежит на его руке.

Она заставила его смеяться. Он до сих пор усмехался, вспоминая их ночной разговор. В воображении он видел, как они, гремя тяжелыми латами, берут окрестные земли приступом, желая обратить их в собственность Килдера. С кем еще он сможет так смеяться, если её не будет рядом?

Адам покачал головой. Нет смысла отрицать очевидное. Если Персефона уйдет, он будет скучать. Он, который никогда ни по ком не скучал, будет тосковать о ней.

Он взглянул на картину, висевшую над камином. Это был последний портрет его отца, написанный менее чем за три месяца до его смерти. Предполагалось, что это будет семейный портрет, но матушка так и не вернулась к моменту позирования. Адам знал, что она и отец обменивались резкими письмами по этому поводу. Матушка настаивала, чтобы художник изобразил Адама без шрамов. Отец стоял на своем.

И вот он здесь, Адам, которому почти семь, со шрамами, выставленными на обозрение всему миру, стоит рядом с отцом, совершенно не ведая о жестоком ударе, который вскоре нанесет ему судьба. Изображение отца приковало взгляд Адама. Скучал ли тот по матери? Глядя в прошлое с высоты взрослого опыта, Адам понимал: отец скучал.

— Адам?

Он резко обернулся на звук голоса. Персефона стояла в дверях, сжимая в руках письмо.

— У тебя найдется минутка?

Адам ответил кивком, ощущая нелепую неловкость. Когда в голове роится столько противоречивых мыслей о ком-то, внезапное появление этого человека сбивает с толку до крайности.

Персефона вошла в комнату, и Адам почувствовал, как участился его пульс. В последнее время она часто действовала на него так, и он не мог найти этому объяснения. Казалось, будто она заставляет его нервничать. Никто и никогда не заставлял его нервничать.

— Какая чудесная комната, — сказала Персефона, оглядываясь. — Миссис Смитсон пропустила её, когда проводила мне экскурсию. Кажется, я никогда здесь не была.

— Сюда никто не заходит. — Адам почувствовал необъяснимое раздражение, вторжение в его личное пространство выбило его из колеи.

— О. — Она отступила назад. Адам подумал, не было ли это непроизвольным инстинктом, ведь она, казалось, едва осознавала собственное отступление. — Значит, я мешаю?

Это была идеальная возможность отослать её прочь, вернуть себе последнее убежище. Она уже захватила его спальню. Однако он поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы она уходила. Он не видел Персефону весь день, а время уже перевалило за полдень.

Джон сказал ему, что на Атласе всё еще нельзя ездить верхом. Чем занималась Персефона все утро, когда её привычная прогулка была отменена? Он гадал, как она проводит время, о чем думает. Для него это было странное чувство — думать о другом человеке так много, как он думал о ней.

— Нисколько, — услышал он собственный ответ. Он даже жестом пригласил её войти.

Персефона подошла к креслам у камина, всё еще озираясь по сторонам. Почему его библиотека так заинтриговала её? Адам изучал её так же пристально, как она комнату. Он сам выбирал каждый предмет мебели. Он сам решал, где будет висеть каждая картина. Понравилось ли ей? Одобрение прежде никогда не заботило его.

Внезапная вспышка памяти перенесла его на двадцать лет назад.

— Очень хорошо, сын. Очень хорошо. — Это сказал отец, глядя на рисунок Фалстоуна, который набросал Адам. Он работал над ним несколько дней, отчаянно стремясь передать каждую деталь. Это «очень хорошо» было именно тем, что он хотел услышать, в чем отчаянно нуждался. Отец, как вспомнил Адам, всегда был тем единственным человеком, на чье одобрение он мог рассчитывать.

Адам отогнал воспоминание и заметил, что Персефона пристально смотрит на портрет над камином. Он почувствовал беспокойство, нервозность. Возможно, художнику и впрямь стоило закрасить шрамы. На портретах её детства, вероятно, изображены розовощекие херувимы, какими обычно предстают дети.

— Кто это рядом с тобой, Адам? — спросила Персефона, склонив голову набок, словно желая рассмотреть картину получше.

— Мой отец. — Он подавил желание подойти и встать рядом с ней.

— Я так и подумала. Ты очень на него похож.

— В самом деле? — Никто никогда не говорил ему этого прежде.

— Очень похож, — подтвердила она. — У вас одинаковые глаза. И есть что-то очень схожее в линии рта и форме лица. И, конечно, у вас обоих темные волосы.

— Полагаю, сходство есть. — Адам подошел ближе, выискивая общие черты.

— А нос у тебя матери. — Персефона перевела взгляд с портрета на самого Адама. — Я заметила это, когда впервые увидела вас двоих вместе.