— Это слово я от тебя никогда не слышал, — дразнит Даллас. — Попробуй. Посмотрим, что будет дальше.

И я настолько жалок, что знаю: я приму всё, что он мне даст, потому что что угодно лучше прощания.

Я хочу ещё десять минут. Ещё одну минуту.

— А теперь заходи внутрь, — снова говорит мне Даллас.

Я улыбаюсь, поднимаясь. Я не могу сдержаться. Я не был с ним наедине девять месяцев. Повернувшись, я направляюсь к полевому домику.

— Следите за дверями, — говорит Даллас братьям.

Как только я оказываюсь внутри, он захлопывает дверь, и я долго и сильно моргаю, ожидая этого.

Он толкает меня, и я прыгаю вниз по ступеням, падая через дверь. Я приземляюсь на четвереньки, поворачиваясь, чтобы видеть, как он приближается. Он хватает воротник моей толстовки.

Он бьёт меня, и я зажмуриваюсь, сжимая его запястья, пока он держит меня. Прошлым летом мы были почти в той же позе в первый раз.

Вне леса. На земле.

Он отрывает мои руки, его кулак снова и снова врезается в мою челюсть. Кровь просачивается в рот, внутренняя сторона щеки кровоточит, и я чувствую комок в горле. Я борюсь, чтобы сдержать слёзы.

Это даже не больно.

Ничего не болит, кроме груди.

Я даже не могу открыть глаза, чтобы посмотреть на него, потому что тогда он увидит. Даллас Йегер не потерпит плаксу. Он подумает, что я ещё более жалок.

Он бросает меня на пол. — Дерись, — рычит он.

Я переворачиваюсь, дрожа. — Я не хочу причинять тебе боль.

Его нога врезается мне в живот, удар пронзает мой желудок, и желчь поднимается к горлу. Я кашляю.

— Что ты, блядь, думал, делая это с моей сестрой! — ревёт он.

— Тебе плевать на сестру. — Я отползаю назад, увеличивая расстояние между нами. — Тебе плевать на всех. Это просто твоя гордость.

Ему наплевать на Лив.

Он преследует меня. — Ты меня не знаешь.

— Знаю.

Схватив меня, он поднимает и вдавливает в стену. — Ты никогда меня не знал!

Я не могу сдержать слезу. — Знал.

Я обращал внимание на всё. Он ненавидит тишину. Он всегда что-то слушает. Он любит кетчуп на картошке фри, но не любит его ни на чём другом. У него не хватает терпения на фильмы. Он гуглит концовку, пока она ещё не закончилась.

И у него появляются мурашки каждый раз, когда целуют шею.

Его рука бьёт по моему лицу, шея болит от удара в сторону.

Снова схватив меня за воротник, он нависает надо мной.

— Я ненавижу то, что только что сделал, — выдыхаю я. — И это навсегда останется у меня в голове.

Я хотел его так сильно, что мне пришлось заставить его ненавидеть меня, чтобы он хоть что-то ко мне почувствовал.

— Тебе не плохо, да? — спрашиваю я его.

Он сверлит меня взглядом. — За что, блядь?

За что?

Я открываю рот, но слова не выходят. Как он может быть таким?

— За то, что не позвонил, — говорю я. — Ты просто выбросил меня. Ты не написал мне.

Неужели это всё было ложью? Я не выдумал это.

Он...

Я ему нравился. Правда?

Но он просто качает головой. — Ты глупый грёбаный ребёнок.

Нет.

Нет.

Я зажмуриваюсь и опускаю голову, и он бросает меня на землю.

— Ты думал, мы влюбляемся? — спрашивает он, его голос внезапно лёгкий и насмешливый.

Он приседает рядом со мной. — Может быть, когда-нибудь, когда у тебя будет жена, — говорит он мне, — я сделаю вас обоих. Тебе бы понравилось?

Я сжимаю челюсть, пытаясь встать.

Но он прижимает мою голову обратно, удерживая на полу. — Вот что мне нравится, чтобы ты женился соответственно, — шепчет он мне в ухо. — Брюнетки с голубыми глазами, грудь как минимум на ладонь, и если она не носит трусики — это плюс. Я люблю голую киску.

Слёзы текут по моему лицу. Господи Иисусе.

Боль разрывает мой мозг. Он не хочет меня.

Он ненавидит меня.

Он ненавидит всех.

Я проглатываю рыдания, поднимая на него глаза. — Я однажды сказал тебе, что постоянно чувствую себя дерьмово, — бормочу я, — и что завидую отцу, потому что он может делать что угодно и не чувствовать себя дерьмово.

Этот зелёный огонь горит в его глазах, когда он смотрит на меня как на грязь, и теперь я знаю, что он никогда не посмотрит на меня иначе.

Я продолжаю: — Теперь я понимаю, что люди, которые никогда не чувствуют себя дерьмово, всегда больны.

Как мой отец.

Даллас ничем не отличается. Ни вины, ни стыда, ни раскаяния.

Это не человечно.

И я всё ещё завидую этому.

Рыча, я толкаю его на пол, прижимая предплечьем к шее.

— Я, возможно, не такой жёсткий и безжалостный, как ты, — выплёвываю я, — но я молод, и у меня почти неограниченные ресурсы.

Я напал на Лив, потому что если я не мог заставить его любить меня, то хотел заставить его чувствовать что угодно.

Ничего не изменилось.

Я цежу: — Настанет время, когда ты не сможешь прожить ни дня, не имея дела со мной.