— Я не представляю, что ты чувствуешь, но ты не можешь уехать.

— Не останавливай меня, Кассандана, — сказал он опасно мягким голосом.

Она вздрогнула:

— Твой долг простирается дальше одной лишь Сарай. Ты нужен нам здесь.

— Она нужна мне.

Костяки пальцев Кассанданы побелели на дверном косяке:

— Наших людей массово убивают! Мы не знаем ни причины, ни виновника, ни оружия, а земля балансирует на грани гражданской войны. Никто здесь не видел настоящей битвы и не представляет, каково это. Им нужно руководство, и они будут искать того, кто, по их мнению, лучше всего способен с этим справиться. И это не я!

— Это должен быть я, — холодно произнес он. — Я не брошу ее.

— Войне нужны клинки, а не судьи! Ты — наш сильнейший. Сарай не хотела бы, чтобы ты бросил всех в Ур Динье только ради того, чтобы бежать к ней!

Его сердце раскололось:

— Не смей указывать мне, чего бы она хотела, когда она, возможно, лежит под завалами! — рявкнул он. Кассандана попятилась, побледнев до синевы, а вокруг них зашипели искры.

— Прости, но я уже приняла решение. Мехерр не вернется сюда, пока не найдет Сарай — живую или мертвую… — Она замерла, заметив появившийся в руке Кадры нож.

— Это было не твое решение. — Его голос едва поднимался выше шепота, но она вжалась в стену.

— Пожалуйста, я делаю это не без причины. Сегодня почти две тысячи человек в моем Квартале впали в безумие. Инквизитор Веренция согласилась представить Кланледи Далвию для Проверки в «Эквитас» завтра. Если Сарай жива, неужели ты действительно позволишь ей вернуться в город, который считает ее служанкой Смерти? Позволь Мехерр найти Сарай. Мы положим конец этим слухам и облегчим ей путь домой.

Его перед глазами всё покраснело от ярости:

— Скажи мне, в какой момент ты решила, что союз с Орденом полезнее, чем спасение одного из наших?

— С тех пор как увидела прошлой ночью, что они — наши главные недоброжелатели, — сглотнув, ответила Кассандана. — Если они поймут, что Кланледи Далвия была неправа, мы успокоим народ, обретем союзника и сохраним свои места.

Его губы изогнулись в презрительной усмешке:

— Единственное место, которого я когда-либо жаждал, — рядом с ней. — Осколки его разбитого сердца разрывали грудь. — Назови мне хоть одну причину, почему я не должен убить тебя прямо сейчас.

Ее голос надломился:

— Я не смею утверждать, будто знаю, чего бы хотела Сарай. Но ты-то знаешь. Спроси себя: хотела бы она этого?

Нет, не хотела бы. Его добросердечный Петитор никогда бы не бросила эту землю, как бы жестоко та с ней ни обходилась. В горле пересохло.

— Этот город не выживет без тебя, — прошептала она.

— У тебя есть десять часов, Кассандана, — голос Кадры был сорванным хрипом. — Я приду на ваше собрание. И если после него меня не переправят «Бриджером» в Комис, этот город не переживет меня.

Он не мог вернуться в башню Аоран. Там было слишком много воспоминаний о ней — он сошел бы с ума. Вернувшись со седельными сумками в пустой бальный зал башни Делран, он распахнул двустворчатые двери в то самое помещение, где еще прошлой ночью угрожал проклятым Гильдиям.

Тогда она была жива. А не в том промежуточном пространстве между смертью и бытием, где время отсчитывает маятником обе крайности в ожидании ответа.

Он тяжело оперся о стол, зажав голову руками. Он так много собирался ей сказать. Целый мир, который он мечтал бросить к ее ногам. Его взгляд упал на один из балконов, выходящих в зал. Девять месяцев назад они стояли там, наблюдая под музыку за горами на Конвивиуме Аэлиуса. Тоска едва не повергла его на колени в ту ночь, когда она защищала его, улыбалась ему, поддразнивала. Как она могла делать это, зная, что он когда-то ушел от нее?

Он отвел взгляд и глубже погрузился в ледяной панцирь, заглушая горе до тупой боли.

Настанет расплата, — говорили ему. — И она заставит тебя выбирать между любовью и родиной.

Он нарушил безмолвную тишину пустого зала:

— Гнев.

В следующее мгновение стены обагрила кровь. Пространство пошло волнами и исказилось, превращаясь в кровоточащую пасть непостижимого зверя. Из луж крови тянулись изуродованные конечности, а скелетированные рты застыли в беззвучном крике мучений. В самом центре этого кошмара Гнев брезгливым движением отбросил цепляющуюся за него руку. Его черные одежды поглощали любой свет.

— Я ведь предупреждал, что ты будешь умолять. — Четыре ряда клыков блеснули, когда бог ухмыльнулся.

Кадра не стал спорить. Они оба знали, что это правда.

— От тебя разит местью и раскаянием, послушник. Это заставило тебя передумать?

— Человек может спасти страну. Бог может позволить себе пожертвовать ею. Эльсар, возможно, привели Сарай ко мне, — тихо и смертоносно произнес Кадра, — но ты ее не заберешь.

Миры рушились, горели и возрождались вновь в глазах божества: