Хороших ответов нет. Она слабо улыбнулась своим зрителям.

— Пожалуйста, скажите мне, что политика Устена проще.

Одетые в кожу маги разразились хохотом, неловкость рассеялась, как иней.

— Мы страна ледников с монархией, — объяснила статная женщина на общем языке с акцентом, перекатывая «р», словно звон стекла по мрамору. — Простоту вы найдете только во льду, и даже это требует… — она с ироничным весельем указала на их тающую скульптуру, — обслуживания.

Улыбка Сарай стала шире, она беседовала с группой, пока они восстанавливали железное дерево и гравировали руны на основании скульптуры, чтобы та простояла до ночной церемонии вручения дипломов. Когда студенты, словно рассыпанное зерно, хлынули из часовни, ошарашенно глазея на магов воды в деле, она попрощалась и скользнула в опустевший зал богов.

В нартексе не было ни одного клирика, который мог бы удивиться её визиту. Она опустилась на колени перед ступенями, отмечающими начало алтарной части, и выпустила вздох, лишивший её остатка сил.

Шестнадцать богов взирали на неё с алтаря; свет, проникающий сквозь высокие окна часовни, придавал их нарисованным глазам сверхъестественный блеск. Десятифутовая фреска тянулась во всю ширину алтаря. Шесть Высших — Эльсарианский Орден снова низвёл статус Гнева до «Двусмысленного», — семь Тёмных и три Двусмысленных бога противостояли друг другу, обнажив оружие — а в случае с Гневом — клыки, с неземной враждебностью.

Сарай подавила смешок при виде того, как художник изобразил Смерть в виде старика с косой.

— Что ж, в этом они вас точно не поняли. — Её губы дрожали, напряжение последних месяцев жаждало вырваться наружу потоком слёз. Она поклонилась, пока её голова не коснулась прохладных каменных ступеней, и не позволила себе проронить ни одной слезинки.

Политическая суматоха — глупая вещь для обиды. У неё теперь была власть. Прошли те дни, когда ей приходилось смотреть, как мир сходит с ума, не имея возможности повлиять на происходящее. Но каждый день она боролась за каждый дюйм общественного одобрения. Знание того, что впереди ждут новые битвы, на вкус было скорее как яд, чем как надежда.

— Я была неправа? Была бы страна в таком смятении, если бы я отдала Аэлиуса под суд и смотрела, как он изворачивается?

Возможно, всё это было бессмысленно. Боги не говорили с ней со времён Расплетения. Возможно, они никогда больше не заговорят. Но она уже не могла перестать обращаться к ним, зная, что они слушают.

Я не должна чувствовать себя одинокой, правда? Она уставилась на светящиеся черты Леди Мудрости, на богиню, державшую меч высоко над головой с полной уверенностью в том, что её путь — единственный верный. Сарай больше не могла себя с ней отождествлять. В Эдессе ничто не казалось определённым. Каждый её шаг казался сделанным на зыбкой почве, а борьба ощущалась пустой. Я не должна жаловаться. Вы дали мне больше, чем я смела вообразить. Она издала хрупкий, горький смешок, ударившись лбом о порфировые ступени у алтаря. Клянусь пяткой Умеренности, я звучу как ребёнок. Не то чтобы я одна была подавлена.

Кадра всегда работал на износ, но после Расплетения он начал доводить себя до нечеловеческих пределов. Трое Тетрархов разделили обязанности Квартала Аэлиуса, пока страна выбирала преемника, поэтому она почти не видела его вне официальных заседаний. Он либо был по горло занят на посту вигилов, либо сдерживал штормовой сезон, вдобавок к своим новым обязанностям Главы Академии. Он не был дома неделю, и она сомневалась, что получит хотя бы мгновение с ним сегодня вечером на выпускном, когда страна жаждала его внимания.

Она боролась с болью, нарастающей за переносицей и веками.

— У него есть дела поважнее, чем возиться со мной, — прошептала она в ступени. — Я не должна навязываться.

Тишина часовни окутала её, не требуя ничего взамен и видя всё. Столь же верная, как и Тетрарх, правивший её сердцем. Суровый и невероятно закрытый на публике, Кадра отбрасывал эту формальность в стенах Башни Аоран, и она расцвела в тепле человека, столь же глубоко нежного, сколь и юридически жестокого. И всё же он не был лишён тайн. Погребённый внутри льда и молний, из которых он состоял, скрывался барьер, столь непроницаемый, что она остановилась, когда впервые натолкнулась на него.

— Когда ты родился? — спросила она в ночь своего девятнадцатого дня рождения, в восемнадцатый день месяца Жатвы. Его вигилы только что устроили ей шумное празднование — самое первое в её жизни — и она была переполнена счастьем.

Что-то неопределимое промелькнуло на его лице, прежде чем он отвлёк её грубым поцелуем, который быстро перерос в нечто большее. Он так и не ответил.