— Насколько я помню, север всё ещё является частью Ур Динье и едва ли имеет земли, чтобы вырастить хоть пару колосьев пшеницы, — её ногти впились в обивку его плюшевого кресла. — Там наполовину лёд, наполовину пустыня.

Иортиус лишь приподнял бровь и предложил ей переплетённую копию Закона о распределении.

— Укажите на это. Покажите мне, каковы последствия того, что я поставил Эдессу на первое место, а повозки в другие места остановил.

Она чуть не прикусила язык, стараясь не огрызнуться, что они оба знали: Закон лишь налагал на виновную Гильдию жалкий штраф, эквивалентный двум неделям прибыли.

При виде её молчания по суровым чертам лица Иортиуса расползлась ухмылка.

— Кажется, у Тетрархии претензии к Закону о распределении, а не к Гильдии Зерна, — мягко сказал он. — Пожалуйста, проинформируйте своего Тетрарха, что он может внести поправки в Закон, если считает его недостаточно хорошим. Гильдии, конечно, ответят соответствующим образом и отвергнут любое вмешательство правительства.

Её зубы сжались от воспоминания о том, как она покинула комплекс Гильдии Зерна, только чтобы заметить мешки с зерном, сложенные поверх распряжённых повозок снаружи хорреи — подсобных строений, которые были частью зернохранилища и распределительного склада. Искусственный дефицит, чтобы он мог взвинтить цены.

— Харион, я знаю, что тебя избрали голосами Гильдий, но они не просто крадут ресурсы у севера. В твоём родном городе, Дидтане, в прошлом месяце получили лишь пятьдесят два процента от причитающейся доли зерна.

— И?

Она уставилась на него.

— Твои люди голодают.

Ухмылка сползла с его лица, и на редкий миг она увидела его таким, каким он был: двадцатилетний юноша с комплексом неполноценности размером с Оксиденское море, который мерк только перед его жаждой власти. И всё же в нём было чувство, погребённое под всем этим. Потому что, как и север, как и она сама, Харион рано понял, что единственный путь, оставшийся у лишенных власти, — это истекать кровью или склониться, и он согнулся.

— Так ты оправдываешь это? — его голос был низким, как хрип гравия. — Кто-то мертв или умирает, поэтому ты нарушаешь каждый из наших законов, чтобы исправить положение. Разве ты не видишь, какой прецедент создаешь? Если Петитор попирает основы этой земли, почему бы и всем остальным не делать так же? Если человек убивает прохожего ради монеты, чтобы позволить себе отвести больную жену к лекарю, перестанет ли это быть убийством только потому, что она умирала, Сарай?

Одно упоминание её имени лишило её дара речи на несколько секунд.

— Это неискренняя гипотеза, и ты сам это знаешь. Тот человек убил бы невиновного. Гильдии — это кто угодно, только не невиновные.

Он недоверчиво рассмеялся.

— Одна из многих вещей, в которых Аэлиус был прав, заключается в том, что люди — глупцы. Оглянись. Никого не волнует невиновность или вина. Людям нужно лишь удовлетворение их потребностей, и благодаря тебе и нашему местному безумцу они теперь верят, что могут проливать ради этого кровь. А если ты скажешь, что они не могут, они спросят, почему такой силой обладают только ты и Кадра.

— Я знаю, чёрт возьми, — процедила она сквозь зубы, чувствуя, как горечь пронизывает пустоту в её рёбрах. — Так твоё решение — позволить северу и бедным южным городам голодать?

На его лице снова появилась ухмылка, насмешка поглотила тот яростный блеск, который на мгновение выдавал в нём человека.

— Иерархия — это всё, что удерживает нас в порядке. Заставь Верховного Мага прекратить давление на Гильдии. Позволь им снова почувствовать, что они всё контролируют. Они так податливы, когда сыты.

— В то время как половина страны голодает. Я не мальчик на побегушках у Кадры.

— Но ты и ничем иным не являешься. И у тебя нет союзников. — Он отстранился, развернувшись в вихре синего и зелёного; дыхание вырывалось из приоткрытых губ, словно он курил трубку с блейзлиф. — Не будь упрямой. Мы оба хотим того, что лучше для страны.

— Но я не позволю стране платить за то, что хочу я.

Он бросил через плечо:

— Тогда ты заплатишь за то, что хочет страна.

Утренний ветерок обжёг её наполовину озябшие щёки. В нескольких метрах ледяная скульптура магов воды подтаяла и стала напоминать скрюченную замерзшую руку, пока группа переводила взгляды с неё на удаляющуюся фигуру Хариона, явно ожидая от неё ответа.

Но он прав. Месяцы унижений перед вчерашним Слушанием вбили эту истину так глубоко, что она удивлялась, почему до сих пор не истекает кровью. Одно дело — избавить землю от злых политиков. Но как быть с фанатичной частью населения, которая позволила им накопить власть и теперь стремится подобрать мантию Аэлиуса? Их было слишком много, чтобы убивать или сажать в тюрьму, и оба решения лишь сделали бы из них мучеников, как это случилось с Аэлиусом. Но если оставить их в покое, тем, кто восстанавливает страну, придётся бороться с их разобщающей жестокостью.