Это было лучшим и худшим из того, что он мог сделать — отведать ее, почувствовать ее. Услышать те восхитительные звуки, которые она издавала, пока он доставлял ей удовольствие. Ее эмоции… возбуждение, нужда, страсть — они действовали как наркотик. Его сердце ныло при мысли о том, что если он выполнит приказ отца, то больше никогда не вкусит их, да и не узнает, какими на вкус могут быть другие ее эмоции… он мог лишь воображать, какими бы стали такие дары, как доверие или любовь с ее стороны.

В ту же секунду, когда он проснулся — словно одержимый наркоман, он вернулся к ней. Последовал по их связи прямо к ней в комнату. Позволил себе мгновение полюбоваться ею, избавившись от ее дерзких речей и осуждения, от ее постоянного недоверия, отравляющего воздух. Он смотрел на ее фигуру, на ее мягкие губы, вкус и ощущение которых теперь знал наверняка, на ее ресницы, отбрасывавшие тени на щеки. Мучился вопросом, как он отнимет у нее жизнь, когда она пылает так чертовски ярко. Когда она сияет ярким пламенем — маяком, водруженным высоко на вершине горы, а он — жалкий мотылек, влекомый к ее свету, готовый скорее сгореть в ее огне, чем жить без него.

Наконец, когда она начала шевелиться, ее веки затрепетали, а губы сложились в хмурую гримасу — не он ли стал причиной этого недовольства? — испугавшись, что она заметит его, он потащил себя обратно в свои холодные, темные покои. В одиночестве.

В таком безумном одиночестве.

Он никогда прежде не испытывал ничего подобного: это жгучее одиночество было настолько осязаемым, что резало его по живому, рвало на клочки. Когда он был не с ним… ему казалось, будто он проживает полужизнь по сравнению с тем сиянием, когда они были вместе.

Он вылез из-под одеяла, словно призрачный мертвец, натянул доспехи — матово-черный металл был ему до боли знаком, руки скрепляли детали по памяти, ибо он не присутствовал здесь по-настоящему, никогда больше не сможет присутствовать по-настоящему, ведь его мысли постоянно, неизменно были с ней.

Он проигнорировал свой собственный меч, потянувшись вместо него за оружием Кила — Клинком Теней.

Это оружие было выковано для демонического наследника из чистейшего темного обсидиана самим Богом Ночи. Его передавали из поколения в поколение от одного королевского наследника к другому, чтобы оно помогло Наследнику Цикла в час их триумфа. Клинок впитывал в себя сам свет, даже когда мерцал, переливаясь внутренней темной силой.

Когда Кил был жив, Заиру не позволяли даже прикасаться к этому оружию.

И теперь оно оттягивало руку, словно свинцовый груз, становясь еще тяжелее от того, для чего ему было суждено его использовать. Не для победы, как подобало бы его брату, а для удара в спину — величайшего предательства.

Предательства самого себя, своего народа и ее.

Он убрал клинок в ножны и вышел за дверь.

Он никак не рассчитывал на то, что Ивара и Рук будут ждать его на кухне.

И теперь он стоял, тратя драгоценное время на споры с ними.

— Уже слишком поздно, Рук, — просипел Заир хриплым голосом. — У меня есть приказ.

— К к черту приказы короля Андре, — отрезал Рук. — Пророчество должно быть на первом месте. Она должна быть на первом месте.

— Пророчество умерло вместе с Килом, — прорычал Заир, проводя большим пальцем по губам. — Мы убьем ее, Цикл прервется, фейри будут голодать. Таков запасной план. Он лишает фейри их главного оружия.

— А как же твой долг, Принц? — мягко, но твердо спросила Ивара. — Приказ короля — это одно, но твое сердце кричит против этого. Ты не сможешь скрыть свое желание от меня, знающей тебя дольше всех, — и от нашего Бога Ночи, который наверняка выступил бы против этого.

Заир отвернулся от их пытливых взглядов, в его глазах вспыхнула ярость.

— Не смейте говорить о богах или сердцах. Мой долг — перед моим народом. И мой долг — покончить с ее жизнью утром, — прошептал он, едва ли способный снова встретиться с ними взглядом или говорить из-за душившего его стыда. — Это была моя идея, помните?

— Это было тогда, когда смерть Кила была еще свежа, — прошипела Ивара. — Когда ты тонул в горе и безнадежности. Это было до того, как ты встретил ее. До того, как она стала реальною. — Ее глаза горели праведным гневом. — Сделай это, и ты уже никогда не вернешься прежним.

— Кто сказал, что я вообще «здесь»? — сквозь сжатые зубы произнес Заир.

— Смерть Кила тяжело ударила по всем нам. Он был нам как брат. — Ивара подняла руку, ее темная кожа золотилась в свете лампы. — Позволь мне высказаться. Я знаю, что он был твоим братом, но мы тоже заботились о нем. Сначала ты потерял себя, но последние несколько недель… ты не выглядишь потерянным мужчиной. И именно она помогла тебе найти путь назад. Одумайся.

У Заира защипало в глазах, и он ненавидел себя за это. Слабак. Он оказался слишком слаб, чтобы уберечь брата, слишком слаб, чтобы вынести ношу пророчества, слишком слаб, чтобы устоять перед чарами смертной. И теперь он дал слабину, оказавшись слишком слаб, чтобы воплотить в жизнь собственный план.