— Просто знай… В этом мире нет места, где я не смог бы до тебя добраться. Почувствовать тебя. Увидеть, если захочу. И с каждым днем, что мы связаны пророчеством, Наследница, эта связь становится только крепче.

В этом мире. Тем более ей нужно бежать из Зенаиды. Она нахмурилась.

— По-моему, даже здесь за преследование сажают в тюрьму.

Гулкий смех.

— Если мне суждено стать твой сталкером, чтобы спасти тебе жизнь… и тем самым обеспечить победу моему миру, — пусть так.

— Я не стану помогать тебе завоевывать Зенаиду. Ваши нападения, рейды на зенаидские деревни, сожженные поля, разграбленные склады — вот почему они хотят отправить моих друзей на передовую, чтобы укрепить оборону. С чего ты взял, что я присоединюсь к вашей войне и буду сражаться против своих друзей?

Выражение разочарования на его лице заставило ее с неприятным предчувствием понять, что она только что провалила какой-то тест. Что не имело никакого смысла — какое ей дело до того, соответствует ли она его стандартам? Если она его оскорбит? Может, если она продолжит в том же духе, он от нее устанет и уйдет.

— Этому вас учат в школе? Что мы виновны в зенаидском голоде? В опустошенных полях, пустых складах? В том, что дети голодают прямо сейчас, пока мы говорим?

Это вполне могла быть ложь… У нее были причины не верить зенаидским ученым, но еще меньше причин было верить ему — существу, известному своей ложью и вероломством. Как он смеет заявляться сюда, без предупреждения, без приглашения, подвергая ее жизнь опасности одним своим появлением, да еще и оскорблять ее, изрыгая ложь…

Демон внезапно замер и зашипел, словно от боли.

— Подожди, подожди. — Он поднял руку, обратившись к ней ладонью. — Секунду, прошу — это слишком.

— Что? — Она что-то упустила? Что оказалось «слишком»?

— Ты — столько эмоций: ужас, потом страх, затем гнев, сменяющие друг друга с невероятной быстротой, а потом все разом, извергающиеся из тебя, как лава… Как ты вообще выдерживаешь столько чувств?

Неужели он и вправду чувствовал все это, исходившее от нее? Она просто не могла этого постичь…

— Ты и вправду умеешь чувствовать эмоции?

— Эмоции — любимый источник питания для демона.

— Я… я думала, ваши едят… — Она не смогла договорить. Ее замутило от одной мысли о том, что это существо может сожрать кого-то заживо.

— О да, некоторые обожают пожирать плоть, разумеется. Боль, агония, страх, когда их добыча еще жива? Для них это истинное лакомство.

— Какого хрена. — Это было жутко. Боги древности, неужели он смотрел на нее и видел еду?

— Не бойся; хоть всплеск твоего страха и восхитителен, с этой стороны тебе от меня нечего опасаться — для демона Эйтн было бы недостойно поддаваться столь низменным порывам. У нас куда более… изысканный вкус.

Сомнительно. Одра закусила щеку изнутри. Надо признать, она не думала, что он прямо сейчас набросится на нее и начнет есть. К тому же, он утверждал, что она нужна ему для каких-то своих целей, верно? Он не мог ее убить. Или, может, он именно этого и добивался — чтобы она потеряла бдительность рядом с ним?

Так или иначе, ее против воли раздирало любопытное желание.

— Изысканный — это как?

— Я предпочитаю страху или тоске другие эмоции. Например… — Он сделал шаг к ней, поднес предмет к носу и сделал медленный, затяжной вдох.

Наконец она смогла разглядеть то, что он держал в руке. Одинокий цветок, края пяти лепестков которого отливали глубоким, насыщенным… ну, такой цвет она видела разве что на самых темных раковинах абалона, или в переливах воронова пера, или однажды — на сверкающих бусах, свисавших с шеи богатого гостя, которому совершенно нечего было делать в Фернуэлле. Темный опал, так она назвала этот драгоценный камень, когда Эмир спросил ее об этом, широко распахнув глаза. При малейшем движении черные лепестки переливались всеми цветами радуги, переливаясь и меняя оттенки в зависимости от того, как на них падал свет.

Возможно, это было самое прекрасное из всего, что она когда-либо видела.

Он медленно покрутил цветок в пальцах.

— Обожание, доверие. — Его прикрытые веки поднялись с опалового цветка и устремились на нее. — Желание.

Одра морщила нос.

— Полагаю, тогда ты обречен на голодную смерть.

Он протянул ей цветок, его рука была совершенно, неестественно неподвижна, так что краски словно замерли, каждый черный лепесток искрился множеством оттенков, всеми цветами разом. Человек никогда не смог бы держать руку так ровно. Даже сейчас пальцы Одры дрожали там, где она цеплялась ими за скамейку по обе стороны от бедер.

— Я принес его для тебя со своей родины — в подарок. Мы называем этот цветок «прима». Завуалированное Королевство вовсе не такое, каким его малюют зенаидцы. И я тоже.