— Боюсь, что имеет, Ароуин.

Когда желудок наконец перестает делать кульбиты, я поднимаю голову и смотрю на него. Он не сдвинулся с места у гардероба. На его лице отражается борьба; он делает движение вперед, но тут же замирает — словно не уверен, сократит ли это расстояние между нами или только все испортит.

Я, впрочем, тоже не уверена.

Я перевожу взгляд на письмо, разворачиваю его и пробегаю глазами первые строки:

Благодарю за то, что сохранили в безопасности мою связанную. Я сочту это вкладом в уплату всего долга, который Мурен имеет перед мной и моим королевством.

К сожалению, вам предстоит выплатить еще очень многое.

И в отличие от моей предшественницы, я предпочитаю улаживать долги куда более лично.

Сам смысл слов доходит до меня не сразу, но почерк, которым они выведены — безупречно аккуратные, мелкие и слегка наклоненные буквы…

Это выглядит как почерк Мала.

Боги, это чертовски похоже на его почерк.

Тот самый почерк, по которому я сходила с ума в юности и глупости, когда он каждый день писал письма и оставлял их в ящике для цветов под окном моей спальни, хотя мы жили всего лишь через дорогу друг от друга. Письма, говорил он, куда романтичнее, и он вечно вытворял подобные глупости. Засушивал лепестки между сложенными страницами, окроплял пергамент моим любимым ароматом ванили и корицы. Вся та забота, нежность и обещания, вложенные в эти послания…

Неужели все это было ложью?

Обманом?

Я касаюсь метки на своем левом запястье, проваливаясь в воспоминания о том, как он выжигал ее на моей коже. Мы сделали это тайком, в комнате при свечах над таверной на окраине Халвгейта, а единственным свидетелем был странствующий клирик, утверждавший, что имеет на это духовное право.

Я отчетливо помню, как Мал крепко держал меня за руку, пока выводил знак странным, тонким инструментом — чем-то средним между пером и клинком, кончик которого жжелся, когда скользил по моему телу.

Даже сейчас я помню то изумление, с которым смотрела на мягкое свечение, распускающееся под кожей и согревающее любую боль. Восторг, трепетавший во мне, когда точно такое же сияние озарило его кожу, его метку, пока он произносил над нами прекрасные слова. Слова, которых я не понимала, но которые, как я думала, были просто клятвами на дральском языке.

Все это было частью древней традиции его королевства, говорил он мне. Его мать и отец якобы обладали таким же доказательством преданности друг другу — и я поверила ему, потому что никогда не видела никого из его родни. Все они погибли от рук солдат Мейры, когда бежали с севера.

Неужели они бежали по политическим причинам?

Действительно ли Малахи имел права на Дральский трон?

Насколько же огромна и запутана эта паутина лжи?

Позыв к рвоте снова скручивает меня изнутри, сильнее прежнего.

— Этого не может быть. — Мой голос звучит чужой. Словно я — кто-то другой, кто вовсе не здесь и не проживает этот момент, потому что такого просто не может быть. — Он не сделал бы этого, не сказав мне. Он не стал бы наносить эту метку на мое тело. Он не хочет меня использовать — он любил меня. Ты ошибаешься.

Рив ничего на это не отвечает. Он просто медленно поворачивается обратно к шкафу и продолжает одеваться, совершая привычные механические движения. Пытаясь сохранить спокойствие, удержать свой обычный стоический и невозмутимый вид.

Я понимаю его.

Я обычно поступаю точно так же, когда мир начинает крениться; шаг за шагом, до самого конца дороги, даже если эта дорога рушится и охвачена пламенем.

Но по какой-то причине эта попытка сделать вид, что всё в порядке, приводит меня в ярость.

Мне надоело притворяться, что всё хорошо, когда каждый новый час приносит с собой очередную порцию свежего кошмара.

— Ты лжешь. — Я складываю письмо снова и снова, мои руки дрожат, пока я делаю один тугой, злой сгиб за другим, словно могу сделать его таким маленьким, чтобы оно больше не могло причинить мне вред. — Ты лжец, Рив Каллахан. Ты всегда им был, и сейчас ты врешь. Это какая-то безумная схема, которую ты придумал, и я не собираюсь…

Он останавливается посреди застегивания рубашки и смотрит на меня — его взгляд ровный, терпеливый и невыносимо лишенный той озорной хитрости, которую мне так хочется в нем отыскать.

Я знаю, что он не врет.

Я все равно качаю головой, с трудом сглатывая ком.

— Я на это не куплюсь.

Я не знаю, куда иду — я до сих пор в чертовой ночной одежде, — но мне все равно; я бросаюсь к двери, внезапно почувствовав отчаянное желание оказаться где угодно, только не здесь, и делать что угодно, лишь бы не принимать ни единой частички этой новой ужасной правды.

Рив двигается быстрее, преграждая мне путь.

— Уйди с дороги, — рычу я.

Его невозмутимое выражение лица не меняется.