— Я лекарь с военного шлюпа, — спокойно пояснил я. — Идём в дальнее плавание. Надобно перед выходом вымыть трюм и жилую палубу, дабы перебить дурной воздух. От гнилых испарений на кораблях, знаешь ли, идёт горячка.

И приказчик закивал.

Он закивал прежде, чем я договорил, потому что сказанное мною было общим местом. Весь этот век твёрдо знает, что болезни родятся из дурного воздуха и гнилых испарений, и всякое средство перебить дурной дух почитает делом разумным и похвальным. Мой хоть уксусом, хоть можжевельником, хоть известью.

Я стоял у прилавка и внутренне посмеивался. Всю мою прошлую жизнь неверные теории мешали работать. Здесь неверная теория впервые в жизни работала на меня. Я собирался бить по невидимой заразе, а прикрывался тем, во что тут верят все, и никто у меня ничего не спросит.

— Тогда пудами брать надо, — деловито сказал приказчик. — Но я столько не держу, товар дорогой, импортный. Есть полпуда от английской партии, остальное надо выписывать из столицы.

Я сторговался в цене на имевшиеся полпуда, а остальное мы договорились заказать. До выхода в плавание время есть, оставалось надеяться, что привезти успеют.

Он поглядел, как я укладываю деньги, и добавил от себя.

— Вы, сударь, её сухой держите. Отсыреет, силу потеряет. И руками не хватайте, разъедает.

— Знаю, братец. Спасибо.

Уголь я взял у угольщика на той же улице, три мешка, и переплатил, потому что на торг с угольщиком у меня не хватило ни времени, ни умения. Мыло взял простое, серое, пудами. Полотна взял на корпию. Уксусу взял бочонок, деньги были ограничены.

А инструментом закупиться не получилось.

У слесаря нашлись зонды и крючки, но за полный набор он запросил слишком большую цену. Оставалось у меня к тому часу немного, а на борт ещё надо было довезти всё купленное.

Я взял два зонда, крючок и иглы. Пинцет и ножницы оставил лежать.

Никогда не любил уходить из лавки с половиной необходимого. Но врач, который потратил всё на своё удобство и не купил мыла для команды, мне и в прошлой жизни не нравился.

***

Возчик уже грузил моё добро на телегу, когда сзади меня ласково окликнули.

— Андрей Ильич. Вот радость-то.

Я обернулся не сразу, потому что успел взять себя в руки.

Евграф Саввич стоял в трёх шагах от меня, в том же статском платье и с теми же безукоризненными манжетами, и глядел на бочонок с известью с добродушным любопытством.

— Хозяйничаете, голубчик?

— Аптечный припас добираем перед выходом.

— Дело доброе. — Он подошёл ближе и посмотрел на телегу внимательнее. — А известь-то белильная зачем? Холста, никак, не белите?

Смотрел он на меня спокойно, и вот тут я в первый раз за день порадовался, что заранее придумал ответ.

— Трюм мыть, Евграф Саввич. Дурной воздух перебивать перед плаванием.

— А-а. — Он покивал. — Разумно. Гнилые испарения могут навредить, оно верно.

Пока он кивал, я быстро его осматривал.

За те несколько дней, что мы не виделись, ему стало хуже. Одышку я слышал теперь и здесь, на ровной мостовой, между двумя фразами. Кожа отдавала желтизной. И, самое главное, он стоял, чуть переваливаясь с ноги на ногу, как стоят люди, у которых к вечеру наливаются ноги.

Сердце у него сдавало быстрее, чем я думал. Год, может, полтора. И он об этом либо не знает вовсе, либо знает и молчит.

Ничего я, разумеется, не сказал. Но одну строчку в свою вторую тетрадь этим вечером я записал.

— Я ведь к вам с малым делом, Андрей Ильич. — Евграф Саввич взял меня под локоть и неторопливо повёл вдоль телеги. — Тетрадочка-то у вас заведена?

— Заведена.

— И что же в ней?

Вот он, экзамен. Второй заход, и на сей раз с меня спрашивали уже работу.

— Записано, что Василий Михайлович про Компанию при мне не говорил ни разу, — сказал я. — Что офицеры в кают-компании толкуют о жалованье, о некомплекте и о том, скоро ли выйдем. Про колонии речь заходила однажды, и говорили, что путь до Ситхи долог. Записано, что с берега к капитану на этой неделе никто не жаловал, кроме портовых с бумагами. И что шлюп берёт провизии на два года.

Всё сказанное было чистой правдой. И правда моя не стоила ни копейки, потому что-то же самое знал всякий, кто неделю постоял на кронштадтской набережной.

Евграф Саввич слушал, склонив голову.

— Складно у вас выходит, — сказал он наконец. — Ровно как приказный пишет. Мало, да складно.

— Что вижу, то и пишу.

— Ну, пишите, голубчик, пишите. — Он похлопал меня по локтю. — Из малого большое складывается, я вам говорил.

Похоже, сошло. Или он сделал вид, что поверил, но для меня сейчас это почти одно и то же, покуда ему выгодно.

И тогда я решил спросить сам. Раз уж он держит меня за своего, пусть как своему и отвечает.

— Евграф Саввич, а вы ведь с нами не идёте?

Он засмеялся тихим смехом.

— Куда мне, голубчик, с моими годами вокруг света? Мне и в Кронштадте дел довольно.

— Стало быть, и тетрадку в портах отдавать некому.