Да, все пили, но в сторонке стоял фуршетный столик, где можно было взять новомодные канапе, миниатюрные бутерброды, тарталетки… Непосредственно обед уже состоялся, и был он скромен, всего из трёх блюд, но сейчас столы ломились от различных деликатесов, изысканных соусов и вин, соблазняя присутствующих.

Иностранцы, как мне уже сообщали, весьма лестно отозвались о подобных ассамблеях. Я даже знал, что Евгений Савойский, поражённый размахом и необычностью торжества, потребовал от своего секретаря немедленно уединиться и записать всё, чтобы ничего не упустить. Специально для таких случаев в Зимнем дворце, вокруг тронного зала, было оборудовано сразу несколько кабинетов – для тех, кто хотел по свежим следам запечатлеть увиденное.

Сам Зимний дворец ещё не просто недостроен – он, казалось, был лишь исполином, что только начинал выпрямляться из земли. Для жилья, наверное, пригодна была только одна четверть от всего того, что было задумано. Тот, кто хоть когда-нибудь был в Эрмитаже, то есть в Зимнем дворце в Петербурге будущего, должен понимать, насколько же огромное это здание. Мы замахивались ни на что меньшее, чем на символ новой, грандиозной Империи.

Вот только я достаточно хитро подошёл к этому строительству, в некоторой степени новаторски. Хотя, думаю, подобные приёмы строительства существовали издавна, но прямо сейчас я не видел, чтобы так строили. То есть, мы построили только одно небольшое здание, которое выходило своими окнами на набережную Невы, служившее ядром, функциональным сердцем будущего комплекса. Остальной дворец будет строиться ещё как минимум в течение лет пяти, даже со всеми теми новшествами, которые сейчас начинают внедряться, и при наличии профессиональных, возможно, даже лучших в Европе строителей.

Но самое главное для меня – это мой кабинет, несколько спален, и, конечно, тронный зал. Вот он был воистину величественным и просто огромным. Тут была и специальная сцена для артистов или музыкантов, чьи голоса должны были эхом разноситься под этими сводами, прославляя мощь Империи; величественный железный трон, не сверкающий золотом, но своей суровой, тёмной мощью внушающий трепет, как символ непоколебимой воли.

Стены пока лишь окрашены в тёплый золотистый цвет, но уже отдельно создавались целые скульптурные композиции из лепнины, покрытые тончайшим сусальным золотом, чтобы потом целыми кусками, словно драгоценные панно, прикреплять к стенам. И потолки… Ах, эти потолки!

На протяжении всей зимы художники продолжали свою титаническую работу. Лишь третья часть была завершена, но даже этот фрагмент уже представлял собой нечто умопомрачительное. Это была не просто роспись, а целая трёхмерная конструкция, создающая иллюзию бездонной выси. Смотрел на них, и казалось, что над тобой не семь метров, а все двадцать, уходящих в небесную сферу, где герои и боги переплетались в вечном танце.

Тем временем зазвучала она… Эта композиция. Я буквально напел её музыкантам, и они уже сделали, наверное, десятую, если не больше, аранжировку, так как я всё ещё не принимал окончательный вариант. «Вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь»» был одной из немногих мелодий, которую я хотел бы слышать в этом времени.

Мало того, что это эстетически прекрасный вальс – красивый, мелодичный, завораживающий, уводящий куда-то далеко, в какую-то сказку, где хочется плакать и смеяться. Так ещё и политически важно было это сделать. Русская культура должна не просто впитывать в себя, как губка, всё европейское, но ещё и давать европейцам.

У меня были сомнения, что «Барыню» или «Комаринскую» будут танцевать в Версале или во дворцах Вены. Разве что, так, шутки ради, или как экзотику. А вот вальс… Он ведь когда-то завоюет, даже без моего участия, весь мир. Так почему бы не назвать этот танец русским? Пусть это будет наш, русский вальс.

Установилась тишина. Все смотрели на центр бального зала, где стоял я, ожидая свою дочь. Сам факт, что Император вышел танцевать, уже заставлял ожидать чего-то необычного, чего-то, что выходило за рамки привычного придворного этикета.

А в это время, в одном из кабинетов, судорожно и даже с привычными фразами «ах!» и «помогите!» переодевалась Елизавета. В том платье, в котором она провела первую половину вечера, конечно же, нельзя было танцевать вальс. Для этого нужен был совершенно другой наряд, и сейчас она его продемонстрирует.

— Ах! — разнёсся коллективный вздох. Он эхом отразился от стен по всему тронному залу, площадь которого была где-то на четверть больше, чем тронный зал в том Зимнем дворце, который я помню из будущего.

В лёгком, можно было бы сказать, белом, но всё же с какими-то бежевыми тонами, расшитом белым жемчугом и бриллиантами, Елизавета явила, наверное, самое богатое платье из тех, которые ныне существуют. Ну, по крайней мере, у меня такое ощущение складывалось, когда она принесла счёт на этот наряд. Но выбора не было.