— С новостями... И я нынче принимаю решения, государь наделил, на что и бумаги есть. Вот... посмотреть, как у тебя, и насколько нужны такие жертвы. А я тебе говорил, Корней, что не место такому полководцу, как ты, в таких медвежьих углах прозябать, — с лёгким смешком заметил Стрелец, поравнявшись с ним. — Видать, душа твоя скучает по настоящим делам. И Государь это знает.

Чеботарь промолчал, лишь сильнее закутался в свой полушубок. Он прекрасно понимал, что приезд Стрельца, такого доверенного человека императора, да ещё и таким способом, означал только одно — грядут большие перемены. И эти перемены касались не только Шипки, но, возможно, и всей кампании.

— Ну чего молчишь-то? Не рад старому другу? — Стрелец хлопнул его по плечу.

— Рад, — коротко ответил Чеботарь, замедляя шаг, когда они приблизились к одной из сколоченных наспех изб, что служила ему штабом. Из-под дверей пробивался тусклый свет керосиновой лампы. — Но твой визит… Не просто так ты пожаловал. И эти два дня… Что за спешка?

— Спешка всегда была нашей спутницей, Корней, — Стрелец подошел к очагу, изба топилась по-черному.

Внутри было тепло, но всё равно недостаточно, чтобы кости ломило от жары. На столе стояла тарелка с остатками похлёбки и железная кружка с чаем. Карта Балкан, с испещренными карандашными пометками, была приколота к стене. От небольшой печки-буржуйки исходило слабое тепло.

Чеботарь скинул полушубок, повесил его на гвоздь.

— Давай, Стрелец, не томи. Рассказывай, что там в Петербурге решили. Или это от Государя лично?

Стрелец, присев на грубо сколоченный стул, снял меховую шапку, отряхивая с неё снежинки. Его глаза блеснули в свете лампы.

— От Государя, Корней. Лично. И он знает, что ты здесь не просто так стоишь. Твоя Шипка – это заноза в боку турок, и чем дольше она там сидит, тем гнилее их нутро становится. Он твоим стоянием доволен. Но теперь... Пришло время двигаться.

Он выдержал паузу, наблюдая за реакцией Чеботаря. Тот лишь сжал кулаки, в его глазах вспыхнул знакомый огонь.

— Двигаться куда? На Константинополь? — Голос Чеботаря был хриплым от предвкушения.

Стрелец улыбнулся загадочной улыбкой.

— Это уже детали. Главное, что Государь решил, что зима для турок должна стать последней. И твоей армии, Корней, уготована особая роль. Но сначала... нужно кое-что подготовить. У меня приказ для тебя, который изменит весь ход этой войны. И он касается не только твоих людей, но и всего того, что ты здесь сумел поднять.

***

Петербург.

11 октября 1726 года.

Я вернулся в зал. Если нет возможности на что-то повлиять, то ситуацию нужно отпустить. Тем более, что я-то повлиял. Написал письмо Крюйсу с подробными инструкциями.

Отступать нельзя. Если мы уведем свой флот от Датских проливов, то это ничто иное, как поражение. Порой лучше вступить в бой, проиграть, но так, зубасто, чтобы враги, да и “друзья” поняли: мы готовы биться. А там уже пусть думают, нужно ли им это, так как ни одно действие против нас не останется без контрмер.

И я не сразу унял волнение. Морской бой с англичанами, пусть я и написал, что желательно не лезть в полную зарубу, а ударить, показать возможности и отступить, начать новые переговоры, но все равно это же матерые враги. Но у нас новое вооружение, штуцеры, карронады, корабельные единороги, не только корабельная команда в роли абордажников, но и специально обученные абордажному бою бойцы, с соответствующим вооружением...

Я вернулся в тронный зал.

Праздник, казалось, лишь набирал обороты, погружая Зимний дворец в вихрь блеска и забытья. Позолоченные залы отражали блики сотен свечей, наполняя воздух терпким ароматом воска, тяжелых духов и пота. Нет, пока только это краска. Отделка главного помещения империи еще только впереди. И я рассчитываю, что это будет феерично.

Но это после. А пока... Впервые за долгое время среди привычных европейских контрдансов и менуэтов прозвучало объявление, вызвавшее в зале волну любопытства: «Сударыня Барыня» и «Камаринская пляска».

Иронично, но истинно по-русски эти "новые" танцы, со всей их замысловатой системой движений, как это у других танцев, со строгим распределением мужских и женских партий, были разработаны двумя французскими учителями танцев.

В моё время, в мою первую жизнь, я не переставал удивляться, почему же не нашлось ни одной достойной попытки создать истинно народные танцы в высшем обществе. Но сейчас, глядя, как Елизавета, словно рождённая для этого, лихо отплясывает "Барыню", душа невольно радовалась.

Её движения были легки и грациозны, но с той особой, внутренней силой, что так отличала мою дочь, русскую бабу. Она танцевала не просто с кавалером, а с помощником французского посла, неким Жаком Шатарди.

"Неким"? — усмехнулся я про себя. Этот французский проходимец был фигурой куда более значимой, чем могли себе представить эти праздные придворные. Я, наблюдавший в своей первой жизни бесчисленные сериалы и фильмы на исторические темы, знал, что Жак Иоахим Шатарди — имя, чьё появление на театральных подмостках истории всегда предвещало интриги.