— Идеально, — бормочет она. Она просто вежлива, потому что это определенно далеко от идеала. Каждая часть тела у бедной панды вышла перекошенной. У меня даже не получилось сделать так, чтобы его глаза смотрели в одну сторону, хотя все, что требовалось — поставить по маленькой точке посреди каждого круга. Впрочем, одуванчик в его лапе выглядит не так уж плохо.

Но сам этот момент кажется идеальным. Что само по себе... странно.

В этом месте, в окружении детей, я не могу быть резким с Хлоей. Не могу прижать ее к стене или обхватить рукой ее горло. Не могу угрожать ей. И уж точно не могу обвинять ее в том, что она злобная психопатка — особенно после того, как увидел, как она относится к этим женщинам и детям.

Я впервые вижу ее в хорошем свете, и у меня появляется гнетущее чувство, что это был далеко не первый раз — просто я пропускал их все мимо ушей или отказывался замечать.

Я каменею под тяжестью тела Хлои, прильнувшего к моему, чувствуя себя ничем не лучше тех мужчин, от которых бегут эти семьи.

Хлоя отстраняется, кажется, не заметив внезапного напряжения в моем теле.

— Пошли посмотрим мой.

Лейни со своего стула переводит взгляд на мой холст.

— Какая прелесть, — говорит она, и это звучит настолько искренне и невинно, что я готов умереть от ее похвалы. Я смотрю на ее холст в ответ. Ей на вид не больше шести-семи лет, но художник она куда лучший, чем я. Ее зеленый с коричневыми пупырышками жаб сидит на вершине огромной распустившейся розы. Его зрачки — скучающие щелочки, длинные лапы утопают между розовыми лепестками цветка, а язык тянется через весь холст, чтобы поймать муху.

— Спасибо, Лейни. У тебя тоже очень здорово получилось. — Она признательно улыбается, возвращаясь к своему рисунку.

Я поднимаюсь со стула, почему-то нервничая из-за того, что сейчас увижу на холсте Хлои. Она стоит перед своей картиной, сложив руки на спинке стула, а я останавливаюсь позади нее, разглядывая ее любимое животное и цветок, и то, как она их изобразила.

Белый лебедь плывет по бирюзовой глади, и мерцание воды реалистично отражает его движения на поверхности. У птицы заметный черный нарост на оранжевом клюве, ее глаза мягко прикрыты, а шея изогнута к воде, навстречу отражению.

— Что это? — спрашиваю я, протягивая руку и касаясь тонких розовых и оранжевых лепестков цветочной короны, нарисованной на голове лебедя.

— Пионы. Любимые цветы моей мамы.

Моя рука падает вдоль тела, а все слова, которые я готовил, застревают в горле.

Ни одно из них не способно передать красоту картины.

«Красиво» — слишком блеклое слово, чтобы описать птицу, которую Хлоя нарисовала с таким изяществом. Я практически кожей чувствую эмоции, исходящие от холста, чувствую прерывистый стук сердца Хлои, пока стою грудью к ее спине. Я почти физически ощущаю трепет, пробегающий по ее телу, пока она молча смотрит вперед, а я изучаю каждый дюйм цвета, деталей и глубины перед нами.

— Тебе нравится? — наконец спрашивает она, поворачивая голову и глядя на меня снизу вверх.

Я отрываю взгляд от картины, чтобы встретиться с ее глазами. Ее зрачки расширены, а губы приоткрыты в ожидании моего ответа. Моего одобрения.

— У меня нет слов, Хлоя.

Глава 14

Глава 14

Колин

— Погоди, панда.

Я спешу вперед Хлои к своему пикапу, слыша за спиной щелчок замка охранных ворот, а затем стук ее шагов по асфальту — она догоняет меня. Я берусь за ручку пассажирской двери, распахиваю ее и поворачиваюсь, ожидая у машины, пока она сядет внутрь.

Она наклоняется с застывшей на лице улыбкой, аккуратно кладет подсохшие картины на сиденье, после чего снова выпрямляется и пристально смотрит на меня.

— Что не так? — спрашивает она, и ее улыбка тает, а голова наклоняется на бок, пока она изучает меня. Пытается понять, как можно не улыбаться после целого дня с самыми милыми и чудесными детьми во всем округе Фор-Пикс.

Светлые кудри выбились из небрежного пучка, в который она собрала волосы после урока рисования и перед тем, как мы пообедали с детьми. У большинства матерей во время обеденного перерыва было свое занятие, поэтому Хлоя взяла всех девятерых ребятишек на себя, собрав их во внутреннем дворике и накормив сэндвичами и закусками. Все они покидали дворик с усами от красного сока, сытыми животами и без малейшего страха в душе.

Я же ушел с этого обеда с образом вишнево-красных губ Хлои перед глазами и тяжелым камнем под ложечкой.

— Ничего. — Я нетерпеливо киваю на машину, призывая ее сесть. Она не двигается с места.

Она скрещивает руки на груди, выставляет бедро и прищуривается, словно пытается просветить мои мысли рентгеном. Я тянусь к ее руке, чтобы усадить в машину, но резко замираю. Громкий голос в моей голове, который твердил: «Трогай ее, трогай как хочешь, потому что она не человек, она чудовище», — пугающе затих. Вместо него из самых глубин моего разума, будто эхо из колодца, который высох целую вечность назад, доносится едва различимый голос: «Она не заслуживает, чтобы с ней так обращались».

Она прослеживает за моим оборвавшимся движением, и я снова опускаю руку, продолжая держать дверь открытой.