Вот уже два года я получаю послания от матери из-за решетки. Двадцать четыре письма. Трое мертвых мужей. Ноль апелляций. Вовсе не потому, что мы не хотим этого, и не потому, что у нее нет шансов на победу, просто недавно я окончательно решила, что сыта по горло ожиданиями новых улик для ее дела. Я подтолкнула ее адвоката использовать единственную вещь, которая удерживает ее в тюрьме и одновременно спасает меня от нее, чтобы даровать ей свободу.

Дело не в том, что я считаю ее абсолютно невинной. Каждый обитатель этого дома был в чем-то виноват на своем пути. Сама убийца. Та, что видела приближение финала. И те трое ужасных мужчин, чья вина была превыше всего.

Мне исполнилось восемнадцать, когда она встретила мужа номер один. Она выскочила за него замуж в течение полугода, и за все восемнадцать месяцев их отношений он куда чаще накачивал ее таблетками и пробирался в мою комнату после того, как она засыпала, чем вел себя как нормальный супруг или отчим. А я была такой наивной, такой слабой по сравнению с тем, какая я сейчас. Куда более готовой терпеть эту боль, лишь бы только сохранить ее в безопасности.

Я и сейчас сделаю все ради ее безопасности. Именно поэтому мне необходимо вести себя тише воды ниже травы теперь, когда Колин вернулся в город, и полностью сосредоточиться на ее апелляции.

Я запустила палец под край конверта, ведя им по бумаге, пока та не разорвалась неровными лоскутами. Точно так же, какими были мы сами после трех кругов адских браков.

Ее знакомый, слегка покосившийся почерк заполнял страницу, испещренную черными пятнами из-за того, что при письме она задевала графит ребром левой руки.

Я обвела пальцами строчки и смазанные следы, пытаясь представить ее в тот момент, когда она сочиняла это послание.

Пыталась вспомнить ее прежней. До этой казенной темно-синей робы, белых носков и туфель. Вместо этого я воскресила в памяти Рождество — то самое, что было прямо перед ее первым замужеством. Последнее Рождество, когда мы оставались только вдвоем, ведя безопасную, самую обычную жизнь. И то, как сложилась бы наша судьба, не встреть она моего первого отчима. Какими бы мы стали, если бы отец никогда не уходил.

В письме она умоляет меня поберечь себя. Не беспокоиться о ней. Не раскапывать то, что уже давно похоронено, уверяя, что придумает какой-нибудь другой выход. Но уже слишком поздно. Этот адвокат может сколько угодно представлять интересы моей матери, но у каждого есть своя цена, и я заплатила его цену за то, чтобы он задействовал ту видеозапись для ее освобождения.

Я перечитывала строки снова и снова, пока стрелки часов внезапно не доползли до одиннадцати вечера, а я все так же сидела в гостиной в полной тишине больше часа, воскрешая в памяти былые дни.

Сложив лист обратно и спрятав его в конверт, я опустила его на стеклянный журнальный столик и направилась наверх.

Не то чтобы я лично прикончила того парня, — Грейсона — сегодня, но мне пришлось потратить немало сил и энергии, перетаскивая его из маминого Субурбана к тому дереву в глуши, к которому я его привязала. И тот факт, что в этот раз я не доводила дело до конца, вовсе не означал, что это не опустошило меня эмоционально. Необходимость прокручивать в голове всю ту боль, что причинили эти мужчины, забирает ресурсы. Но этот упадок компенсируется эйфорией, приходящей после их кончины. В такие моменты я думаю обо всех тех прекрасных днях, что ждут их близких теперь, когда эти ничтожества стерты с лица земли.

Если добавить к этому возвращение Колина Миллса, который не стал терять ни секунды и сразу зажал меня в угол. А затем пошел еще дальше и пробрался в мой дом. В итоге эти противоречивые чувства боли, ненависти и страстного желания настигают меня слишком стремительно.

Я сбросила платье и колготки, в которых ходила на боулинг, сменив их на любимые шелковые пижамные шорты цвета яиц малиновки и подходящий топ.

В моей комнате аромат Колина ощущался еще отчетливее, чем во всем остальном доме, и на мгновение у меня промелькнула мысль: а вдруг он все еще здесь, а я просто проглядела его во время первого осмотра? Но после повторной проверки спальни я к своему разочарованию осознала, что его здесь нет. Он просто провел в этой комнате куда больше времени, чем в остальных уголках, и это осознание отозвалось трепетным уколом запретного вожделения между бедер.

Я поползла вверх от изножья кровати, точно так же, как ползла бы навстречу Колину, если бы он сидел, откинувшись на изголовье. Рухнула на спину, будучи не в силах устоять перед желанием дотянуться до своего вибратора.

Я прикрыла глаза и не торопясь расстегнула шелковый топ, подставляя обнаженную грудь прохладному воздуху и слегка сжимая сосок пальцами. Щелкнув выключателем игрушки, я повела ею вниз по центру груди, вдоль живота, забираясь под шортики. Я прижала тихонько жужжащего «кролика» к клитору, постепенно разжигая пламя, то лаская край соска, то скручивая затвердевшую вершинку пальцами.