Он ведь притормозил помочь мне лишь потому, что посчитал меня раненой. И наверняка решил, что в такой дали от цивилизации я стану для него легкой добычей.

— Почему ты молчишь?

— А что ты хочешь от меня услышать, Колин? — хмыкаю я, не сбавляя шагу.

— Нормальный человек пришел бы в ужас от мысли, что чьего-то отца, чьего-то дедушку вынесло прямо к палаточному лагерю какой-то семьи, пока те обедали. Нормальный человек сказал бы «какая мерзость» или «боже мой, какая трагедия».

— Какая трагедия, — безжизненным тоном роняю я, оглядываясь по сторонам в поисках оленьих рогов, торчащих из травы.

Колин снова хватает меня за руку, заставляя повернуться к нему.

— Ты ведь не считаешь это трагедией. — Его глаза сканируют мое лицо в попытке разгадать, как я могу оставаться настолько холодной ко всему, что он говорит.

Мне искренне жаль ту семью, которой пришлось это увидеть. Правда жаль. Мне никогда не хотелось, чтобы мои поступки пагубно отражались на ком-то постороннем. Они ведь травмированы на всю жизнь, и в этом есть моя вина. В следующий раз нужно действовать осмотрительнее.

Мне так безумно хочется высказать ему, что я считаю настоящей трагедией. То, что Ричард Соффет каждый божий день стоял перед целым классом детей, будучи при этом убийцей. Он проводил свои летние дни, выискивая на улицах крупных городов женщин, опустившихся на самое дно из-за наркотиков и панели для банального выживания. Он крал детей из неблагополучных семей, зная, что их никто не будет искать. Он принуждал их ко всем мыслимым формам рабства, где они в итоге либо погибали, либо… собственно, судя по нашему расследованию, в конечном счете погибли абсолютно все.

Мне так отчаянно хочется сказать ему, что те женщины и дети никогда не знали, что такое безопасность. Что они никогда не испытывали чувства, каково это, засыпать в теплой уютной постели без ежесекундной угрозы. Вот это трагедия.

Но он пока не дошел до этого сам, и с моей стороны было бы крайне странно знать подобные детали раньше него. Поэтому вместо этого я произношу:

— Знаешь, о чем я всегда гадаю, когда люди умирают, Колин?

Он вопросительно вскидывает голову, его взгляд пылает от ярости из-за моего кажущегося бесчувствия, но одновременно горит и от любопытства.

— Я гадаю, почему.

— Чт…

— А вот и он.

Я срываюсь с места в направлении оленя, окруженного примятым кольцом травы. Я опускаюсь на корточки возле его раздутого тела, пока мухи с жужжанием кружат над открытыми ранами.

Мне еще никогда не доводилось подбирать оленей, но я навидалась предостаточно других дохлых гниющих зверей. Этот экземпляр пролежал здесь явно неделю, а то и больше.

Колин пристраивается рядом, прикрывая нос и рот сгибом локтя и глядя на нас сверху вниз.

— Да ни за что на свете я к этому не прикоснусь и не сяду в машину с этой штукой на обратном пути.

Я игнорирую его выпад, поднимаясь в полный рост, чтобы вместе осмотреть окрестности.

Здесь особенно прекрасно под лучами заходящего солнца. Все поле окрашено в нежно-желтые тона, а небо напоминает акварельный рисунок из переливов оранжевого и фиолетового. Гнездящиеся в соседних кустах птицы щебечут без умолку, пересказывая друг другу обо всех местах, где им удалось побывать за день. Неподалеку, у самой верхушки высокой сосны, пристроился дятел, занимающийся своим привычным делом. Я прикрываю глаза, чтобы лучше впитать эти звуки, и в сознание снова возвращается журчание ручья вместе с мягким топотом какого-то зверька вдалеке. Распахнув глаза, я замечаю на другом конце поля дикого кролика, настороженно замершего в мою сторону.

На долю секунды у меня мелькает мысль, а не испортит ли Колин этот момент, согнувшись пополам и вывернув свой обед прямо на траву. Но когда я перевожу на него взгляд, он точно так же изучает местность, впитывая краски и звуки, ставшие последним пристанищем для этого оленя.

— Разве это не прекрасно?

Он поворачивается ко мне с таким видом, будто лишь сейчас вспомнил о моем присутствии. Словно он был точно так же заворожен окружающим пейзажем, как и я. Его взгляд задерживается на моем лице на лишнюю секунду.

— Да.

Я дарю ему улыбку, после чего возвращаюсь на корточки к туше.

— А не проще ли забрать только голову? — доносится сверху голос Колина.

Я киваю оленю, соглашаясь, что это, пожалуй, самое разумное решение.

А затем я выхватываю мачете и устраиваю кровавое месиво.

Глава 8

Глава 8

Колин

Что, во имя всего святого, здесь происходит?

Хлоя Старк — это нечто особенное. Никогда в жизни я бы не подумал, что она собирает дохлых животных, чтобы препарировать их и выставлять напоказ, словно пятидесятилетний таксидермист.

Когда она обронила, что ей нужна помощь с транспортировкой тела, в моей голове пронеслась уйма мыслей. И самая главная из них заключалась в том, что она просто не может говорить это серьезно.