Но только потому, что я не записала это, не значит, что в дневнике нет сотен других тайных признаний, которые я никогда не хотела, чтобы Бернс читал.

Как это, например...

— «Иногда я думаю о том, чтобы поставить на себе тайную метку. Что-то вроде пламени... что-то, что показывает, как сильно я хочу, чтобы он был моим, без того, чтобы кто-то другой знал. Татуировку только для нас».

Он снова поднимает взгляд.

— Ты подала мне идею. Я всегда был довольно искусен с тату-пистолетом, и я сделал себе маргаритку в знак того, чего ты хотела. Затем, когда я забрал тебя домой, я поставил на тебе своё имя. Знаешь почему?

Я даже не могу говорить. Ошеломлённая и в ужасе от того, что он, кажется, нисколько не смущён тем, что читает, я качаю головой.

— Потому что я хочу, чтобы весь грёбаный мир знал, что ты моя. Я поставлю пламя, если хочешь, но Бернс... это будет и твоё имя, ангел. Можешь привыкать.

Анджела Бернс.

Анджела Бернс...

Он снова читает дневник.

— «Я хочу, чтобы кто-то защитил меня... показал мне, что я имею значение...» Это я. Это всегда буду я. — Он перелистывает вперёд на несколько страниц. — «Я просто хочу, чтобы этот ублюдок сдох. После того, что он сделал со мной... как он использовал меня... я бы убила его, если бы могла». Я дал тебе шанс. Но, позволь мне сказать тебе, если бы ты когда-нибудь использовала его имя вместо того, чтобы называть его «ублюдком», он был бы мёртв в первый же раз, когда мне пришлось читать о том, как он причинил тебе боль.

Верно. В каждой записи в дневнике, где я писала о Картере, я называла его «ублюдком», потому что, ну, он им и был. И я хотела, чтобы он был мёртв. Боже, как я хотела, чтобы я могла сделать это сама.

Но когда я промахнулась, Бернс сделал это за меня.

Мой рот открывается. Единственное, что я могу сказать:

— Прекрати.

Он смотрит поверх дневника.

— Ты действительно хочешь, чтобы я остановился? Может быть, мы могли бы поговорить о том, как ты фантазировала о том, как я вытаскиваю пистолет и заставляю тебя встать на колени. Это здесь. Также идея о том, что я сгибаю тебя на публике. Мне нравится этот.

Дождь был приятным дополнением. Как и ловушка, которая заставила меня думать, что я близка к побегу, даже когда я отчаянно хотела остаться.

— Да. Остановись. Пожалуйста.

На этот раз он захлопывает дневник.

— Если ты этого хочешь.

Это не всё, чего я хочу - и, чёрт возьми, он знает это.

Я дрожу. Когда Бернс делает шаг ко мне, я поднимаю руку. Он сразу замирает.

— Сколько?

— Сколько чего?

Я сглатываю.

— Сколько из этого... из нас... было по-настоящему?

Он сразу понимает, что я имею в виду.

— Каждая, блядь, секунда.

Я бы хотела, чтобы я могла в это поверить.

Когда я отворачиваюсь от него, даже моя рука не может удержать его на другой стороне комнаты. Бросаясь ко мне, он берёт меня за руки.

— Посмотри на меня, Анджела.

Я не могу. Я не уверена, что увижу, если посмотрю.

Отвращение? Омерзение? Или, что хуже, эта дразнящая улыбка, которая говорит, что все дураки, попавшие под обаяние Бернса?

Кто он? Мужчина, которого я воображала, мужчина, с которым я провела недели, или кто-то совсем другой?

— Посмотри на меня!

Отчаяние наполняет его голос. По этой причине я решаюсь взглянуть на него.

Облегчение наполняет его взгляд, когда он требует:

— Как я нашел твой дневник?

Я не знаю. Я пожимаю плечами.

— Ответь мне. — Когда я снова отворачиваюсь, он сжимает мои плечи, заставляя смотреть на него. — Если бы я не был уже в твоей комнате, как бы я его нашёл? Если бы я уже не был одержим, не пробирался по пожарной лестнице, чтобы смотреть, как ты спишь, желая, чтобы ты не была слишком хорошей... слишком большим ангелом для такого мужчины, как я... зачем бы я это делал?

— Я не знаю.

— Я сделал это ради тебя. Я дал тебе то, чего ты хотела, потому что я люблю тебя, и если это тот мужчина, которого ты хочешь своим, я буду им. Я буду тем, кем, блядь, ты захочешь, потому что ты никуда не уйдёшь. Я тоже. Мы - это всё. Ты понимаешь?

— Я хочу...

— Это всегда было только о том, чего ты хотела. Поверь мне. — Он прижимает меня к себе, положив подбородок на мою макушку. — Смотри, мы оба сломлены. Я родился таким. Тебя сделали такой. Но в этом красота нас, ангел. Что бы ни случилось, мы можем сделать друг друга целыми. Вечность строилась на меньшем, а у нас есть наша взаимная одержимость и жажда справедливости, чтобы держать нас вместе.

— И кровь, — шепчу я.

— Иногда это одно и то же.

Он не ошибается.

— Я хочу понять, Бернс... Я правда хочу. Ты говоришь мне, что сделал это? Взял меня в плен, напугал меня... заставил меня поверить, что в любой момент ты можешь стать одержимым кем-то другим... ты сделал это всё ради меня?