Уголок моих губ дергается в попытке сдержать улыбку.

Оглядев темные круги у нее под глазами, я бормочу:

— На очень очаровательного енота.

Со стоном она утыкается лбом мне в изгиб шеи и приглушенно бубнит:

— Лжец.

— Я серьезно. Положа руку на сердце, Айви, ты самый милый енот на свете.

Подняв голову, она прищуривается:

— Теперь я вообще боюсь смотреть в зеркало.

— Почему бы тебе не пойти и не убедиться в моей правоте, пока я сварю нам кофе? — предлагаю я.

При слове «кофе» она прямо-таки расцветает.

— С рисунком?

— Я хоть раз делал без?

С той самой мрачной недели, когда она не вставала с постели, и единственным, что вытягивало из нее хоть каплю жизни, был мой кофе с маленьким сердечком из пенки, я делаю ей его каждое утро.

— Ни разу, — выдыхает она, поднимаясь с кровати и направляясь к двери. Айви останавливается и с сомнением смотрит на меня через плечо: — И откуда ты вообще знаешь столько вариантов латте-арта?

— Я их не знаю, — просто отвечаю я, наслаждаясь тем, как она хмурится. — Я смотрю туториалы.

— Каждый день?

— Каждый день, — подтверждаю я.

Голос Айви звучит тихо, но с таким благоговением, что мое сердце пропускает удар.

— Только ради меня?

— Нет ничего, чего бы я ради тебя не сделал.

У нее перехватывает дыхание. Серьезность моих слов зажигает в ее глазах былую искру, но этого все еще недостаточно.

Встав с кровати – мы оба так и спали во вчерашней одежде, – я нежно заправляю прядь светлых волос ей за ухо и бормочу:

— Давай приведем себя в порядок. Я займусь кофе, а ты собирай вещи.

— Вещи? — переспрашивает она; в ее голубых глазах плещется непонимание.

— Сапборды, забыла?

Ее плечи поникают.

— Ты уверен, что это все еще хорошая идея?

— Думаю, это лучшая идея. Тебе не помешает немного радости сегодня, — наклонившись, я оставляю невесомый поцелуй на ее лбу. — И в каждый последующий день.



Теперь, когда секрет моего латте-арта раскрыт, мне больше не нужно прятать беспроводной наушник в ухе, чтобы слушать инструкции. И все же я делаю звук потише.

Сегодняшнее видео пытается научить меня рисовать полярного медведя молочной пеной.

Похоже ли мое творение на белого медведя? Спорно.

Но, как и в случае с моей попыткой изобразить коалу, Айви абсолютно плевать, похоже это на животное или на бесформенную кляксу. Судя по тому, как загораются ее глаза, она обожает сам факт того, что я стараюсь.

Слышу легкое шлепанье ее босых ног по лестнице. Быстро спрятав телефон в карман и взяв кружку с кофе, я поворачиваюсь к ней.

Все следы вчерашней ночи стерты. Нет ни потекшей туши, ни красных глаз, ни распухшего носа. Если бы я сам не был свидетелем того ада, через который она прошла, я бы решил, что это было самое обычное утро.

Проскользнув на кухню, она прислоняется к островку, жадно протягивает руки и делает манящий жест пальцами.

— Ну-ка, показывай, — напевает она.

Я передаю ей чашку. Как я и предполагал – и чего с таким трепетом ждал каждое утро, – лицо Айви озаряется счастьем. Она крутит кружку и так, и эдак, морщась в попытках угадать, что же там нарисовано.

Вот ради чего я это делаю.

Чтобы снова увидеть этот свет в ее глазах.

Айви вдруг поднимает голову, широко распахнув глаза:

— Медведь?

Я смотрю на рисунок, поджав губы.

— И как ты, черт возьми, догадалась? Вообще-то, это белый медведь.

Она заливисто хохочет:

— У меня в последнее время просто дар ясновидения, — она указывает на пенку кончиком ногтя: — Я узнала по шее.

— По шее?

— По шее, Валенти. Дело всегда в шее.

Я понятия не имею, говорим ли мы все еще о полярных медведях, но киваю с таким видом, будто прекрасно ее понимаю. Потому что, честно говоря, я ненавижу, когда она замолкает.

Заглянув ей за плечо, замечаю на полу сумку.

— Все собрала? Готова?

— Ага, мы же не в горы идем, так что на этот раз много не нужно.

Я подхватываю сумку, протягиваю Айви крышку-непроливайку для кружки и распахиваю перед ней входную дверь.

— После вас, красавица.

Ее щеки вспыхивают, зрачки расширяются.

— Кажется, кто-то больше не сдерживает себя, — бормочет она, проходя мимо.

Дверь за моей спиной захлопывается, и я подтверждаю:

— Тебе пришлось бы надеть на меня смирительную рубашку, чтобы удержать на расстоянии, Птичка, — я делаю паузу и ставлю сумки на пол. — Хотя, если подумать, я все-таки сдерживаюсь.

Услышав это, Айви поворачивается ко мне и склоняет голову набок:

— И в чем же ты сдерживае...

Она не успевает договорить: я шагаю в ее личное пространство, бережно беру ее лицо в ладони и целую так, словно она – мой единственный источник кислорода.