Заговорить вслух по-прежнему страшно: боюсь, что голос предательски дрогнет и слезы хлынут с новой силой. Особенно после похвалы Маркуса. Калеб купается в этом каждый день, в... любви? Неужели именно так ощущается родительская любовь?

Ну почему родители не могут быть хоть немного похожими на Маркуса и Серену?

Приняв мычание за согласие, Калеб радостно улыбается за нас двоих, поднимает кулак в воздух и победно вопит.

— Мне что, теперь всю ночь не спать из-за того, что вы трясетесь от страха? — оборачивается мистер Эллингтон.

И снова никаких вопросов – он воспринимает ночевку как нечто само собой разумеющееся.

— Ой, пап, мы уже не маленькие, — фыркает Калеб, дергая ручку дверцы.

Мистер Эллингтон бросает на меня многозначительный взгляд, пряча улыбку.

Не успеваю я потянуться к ручке, как дверца распахивается настежь. Только вот вместо ожидаемого Калеба я сталкиваюсь нос к носу с Айви. Девчонке совершенно нет дела до хлещущего дождя и насквозь промокшей одежды. И почему-то – впрочем, как и всегда при взгляде на нее – сердце на мгновение пропускает удар.

Краем глаза я замечаю, как Калеб пулей влетает в гараж и скидывает кроссовки у черного хода.

Улыбка Айви сияет на пол-лица, а выпавший молочный зуб лишь придает ей еще большее очарование.

— Привет, Валенти!

— Привет, Птичка, — шепчу я в ответ.

Радость мгновенно сбегает с ее лица; бездонные синие глаза тревожно бегают, изучая меня.

Обогнув машину, мистер Эллингтон быстро выуживает из багажника хоккейный баул Калеба. Форму я предусмотрительно бросил в школьном шкафчике, прекрасно понимая: тащить такую тяжесть до самого дома просто не по силам.

Сделав шаг навстречу, Айви заглядывает мне в глаза и, слегка шепелявя, тихонько спрашивает:

— Ты как, в порядке?

— Теперь да, — честно признаюсь я.

— Дотрагивался до браслета? С ним тебе было спокойнее?

— Айви! — окликает мистер Эллингтон. Девчонка вздрагивает, испугавшись громкого голоса. — Ты зачем под дождем стоишь? Простудишься же мигом! А ну, марш в дом. И ты тоже, Маттео.

Виновато потупив взгляд, она замолкает. Выбравшись из салона и хлопнув дверцей, я шагаю с Айви бок о бок под крышу, где уже ждет Калеб, и стягиваю насквозь промокшие кроссовки.

— Пойду поставлю фильм! Мама вроде постирала твои вчерашние вещи и закинула в комнату. Сейчас притащу!

Не давая и шанса поблагодарить, друг срывается с места и уносится вглубь дома, громко зовя мать.

Пока Маркус пристраивает форму Калеба, Айви хмурится.

— Какой еще фильм?

Отец подходит ближе и мягко приобнимает дочь за плечи, но та не сводит с меня пытливых глаз в ожидании ответа.

— Тебе такое смотреть рано, солнышко.

— Это еще почему?

— Хочешь потом месяцами по ночам от кошмаров просыпаться?

— Не буду я просыпаться.

Еще как будешь. Тебя мучают кошмары вне зависимости от просмотренных фильмов. Вот только вслух я этого произнести не могу: Айви ведь не знает, что во время ночных приступов паники успокоить ее могу только я; что крепко сжатая ладонь и мой тихий шепот – единственные прикосновения и звуки, которые она способна воспринимать в такие моменты.

— Раз мальчишки смотрят, то и я буду! — упрямо заявляет Айви, гордо вздернув носик.

Мистер Эллингтон поворачивается ко мне, поджав губы.

— Найдется местечко еще для одного зрителя?

Губы сами собой расплываются в улыбке.

— Место найдется всегда.

Покачав головой, Маркус обреченно вздыхает.

— Ох и достанется же нам с Сереной, — нажав кнопку закрытия гаражных ворот, он направляется вглубь дома. — Дорогая, похоже, нас ждут сразу трое напуганных до смерти детей!

Донесшийся из комнат звонкий смех миссис Эллингтон разливается по груди теплым бальзамом. Серена всегда заботилась обо мне, следила, чтобы не ходил голодным или в грязном. А главное – всегда улыбается.

Собственная мать не улыбается мне никогда.

Повернувшись к Айви, я склоняюсь и шепчу:

— Мысли о тебе всегда возвращают мне чувство безопасности.

Айви удивленно хлопает ресницами и слегка хмурится, после чего опускает взгляд на браслет у меня на запястье, который по привычке нервно тереблю пальцами.

Лицо девчонки озаряется теплой улыбкой.

— Я очень рада, Валенти.

— Когда же ты начнешь называть меня Маттео?

— Сразу после того, как признаешься, почему зовешь меня Птичкой.

Я тяжело вздыхаю и переступаю порог.

— Значит, придется смириться с прозвищем до конца жизни.

— Эй, до конца жизни – это слишком долго! Я требую узнать правду до того, как умру.

— Не смей так говорить! — в ужасе обрываю я.