Это, а еще тот факт, что я больше не напиваюсь в хлам каждый вечер. За это стоит сказать отдельное спасибо собраниям анонимных алкоголиков.

Щелчок пальцами перед самым носом возвращает меня в реальность.

— Роскошный бросок, Кроуфорд. Так держать, — говорит тренер, и я жадно впитываю комплимент.

Он сыплет указаниями по розыгрышам со скоростью пулемета, команда столпилась вокруг него, но в животе что-то подозрительно скручивается. Взгляд, который, как мне казалось, был приклеен к спине, исчез. Ощущение чужого внимания пропало.

И хотя должен слушать тренера, я не могу.

Я поднимаю голову, и меня пронзает раскаленная добела ярость, когда замечаю, что Белла с нервным смешком качает головой, в то время как парень рядом с ней наклоняется – чертовски близко.

Должно быть, я выругался или пробормотал что-то себе под нос, потому что команда перестает слушать и переводит взгляд с меня на Беллу, а затем на что-то над головой.

— Ох ты ж, Кроуфорд, — тянет Валенти. — Он клеится к твоей девушке.

Проследив за взглядами Калеба и Кирана, я едва не ловлю инфаркт: прекрасное лицо Беллы, длинные прямые каштановые волосы и великолепные карие глаза транслируются на весь медиакуб.

А к ней самой тянется мудак, в то время как над их головами пульсирует надпись: «Камера поцелуев».

Глава 28Белла

Белла: Черт возьми!

Белла: Ты сегодня в ударе!

Белла: Заставляешь гордиться тобой, Кроуфорд, – теперь смогу на каждом углу хвастаться нашим знакомством

Белла: За это отдельное спасибо

Он вот-вот меня поцелует. Пьяный остолоп, не принимающий отказа, вознамерился меня поцеловать. А я только и думаю о том, как же обидно, что на его месте не Грейсон.

— Плевать на камеру, не буду я тебя целовать! — заявляю я в миллионный раз. Сначала пыталась быть вежливой, и легкий винный хмель заставлял посмеиваться над парнем, но сейчас стало совсем не смешно.

Глаза у пьяного придурка настолько осоловелые, что сомневаюсь, видит ли он меня вообще.

— Таковы правила, детка. А правила надо соблюдать, — невнятно бормочет он.

— В задницу правила. Пошел вон отсюда, пока я тебе пяткой в глотку не заехала, — рычит Синди.

— Правила есть правила, — в сотый раз нараспев тянет он.

Мясистая лапища опускается на подлокотник; он отрывается от сиденья и нависает надо мной всем телом. Я совершаю ошибку, пытаясь оттолкнуть его, уперевшись руками в грудь. Свободной рукой тот перехватывает ладонь и сжимает ее мертвой хваткой. Придурок подается вперед так сильно, что поражаюсь, как он до сих пор не рухнул мне на колени.

Синди стоит за спиной, пока я, пытаясь ускользнуть, практически заваливаюсь на ее кресло.

— Собираетесь что-то предпринять или так и будете пялиться как идиоты? — огрызается Синди, обращаясь, без сомнения, к его не менее нетрезвым дружкам.

За спиной перешептываются девчонки и пьяные посетители, но никто не вмешивается. Неужели охрана не следит за мониторами? Разве можно смотреть на это и всерьез полагать, будто я жажду поцелуя?

— «Нет» значит «нет»! — бросаю ему в лицо. — Ты явно прогуливал школу, раз не понимаешь элементарных вещей.

В его глазах внезапно вспыхивает злобный огонек.

— Сука.

— Если я такая сука, то и не пытайся поцеловать, — шиплю я сквозь зубы.

Он делает резкий выпад в мою сторону; ладонь вцепляется в щеку с такой силой, что из горла вырывается вскрик.

— А ну заткни свой поганый рот и целуй меня, не то надену на тебя намордник, как на...

БАХ.

БАХ.

БАХ.

Внезапный грохот по заградительному стеклу заставляет нас обоих замереть: его – в попытке нападения, меня – в попытке бегства.

Грейсон стоит по ту сторону заграждения. Шлем и перчатки сброшены, грудь тяжело вздымается, а шея залита румянцем.

— Убери от нее свои гребаные руки, пока я тебе все кости не переломал! — рявкает он.

Нависший надо мной пьяница замирает.

Никогда прежде я не чувствовала такой безграничной благодарности.

Тот вдруг расплывается в улыбке.

— Кроуфорд! Чувак, ты крут. Да это же...

Грейсон угрожающе тычет в него пальцем и цедит сквозь зубы:

— Живо. Отвали. От. Нее.

В каждое слово он вкладывает стальную решимость, под стать ожесточившемуся взгляду и голубым глазам, обычно глядящим на меня с нежностью.

Пьяница пошатывается, наконец отстраняясь. Пыхтит и сопит, словно ребенок, готовый вот-вот закатить истерику. Машет рукой в сторону медиакуба, на котором красуется застывшее от ярости лицо Грейсона.

— Я просто делал то, что велели!

— Плевать! Она сказала «нет», — Грейсон тоже поднимает руки. — Какого черта я должен разжевывать это таким кретинам, как ты? «Нет» – это, мать твою, значит «нет»!

Толпа принимается скандировать фамилию Грейсона; гул арены нарастает, подстегиваемый выходкой, невзирая на разыгравшуюся перед нами сцену.