Блошиный ряд оказался длинным, пыльным и шумным. Ряды столов под навесами, лотки с разложенным добром, какие-то тётки с кружевными салфетками, мужик с коллекцией медных дверных ручек, пара торговцев старыми книгами. В воздухе стоял запах горячего масла — на углу жарили что-то в большом казане.

Художников я нашёл в конце ряда. Трое, у мольбертов, продавали свои работы. Первый — пейзажист: деревья, холмы, закаты. Компетентно, но скучно. Второй торговал маленькими портретами — за полчаса, на заказ. Третий стоял чуть поодаль от остальных, у стены, рядом с тремя картинами, прислонёнными к кирпичной кладке.

Молодой — может, лет тридцать, с чернильными пятнами на пальцах и шарфом поверх рубашки, несмотря на тёплую погоду. Он рисовал что-то в блокноте и не обращал внимания на прохожих.

Я посмотрел на его картины.

Первая — натюрморт. Приличный, но без характера. Вторая — вид на канал, тоже ничего особенного.

Третья была большой — на холсте размером чуть меньше метра в высоту. Танцовщица в красном платье, пойманная в середине движения: одна нога на полу, другая — в воздухе, руки — разведены, голова откинута. Платье — тёмно-красное, тяжёлое — летело за ней, как крыло. Фон — размытый, тёплый, золотисто-коричневый.

Работа была хорошая, даже живая. Танцовщица двигалась, хотя стояла на месте. Ткань летела, хотя висела неподвижно. И лицо — размытое, полуотвернувшееся — будто было готово вот-вот повернуться на зрителя.

— Сколько? — спросил я.

Художник поднял голову.

— За танцовщицу? Пятьсот, — спокойно ответил он.

— Триста.

— Четыреста пятьдесят. Это лучшая работа за последний год.

— Триста пятьдесят.

Он посмотрел на меня, на Асю, на мой костюм-тройку. Прикинул что-то в уме.

— Ладно, — согласился он. — Хоть кто-то с глазами.

Я отсчитал деньги. Он завернул картину в грубую бумагу и перевязал бечёвкой. Я взял свёрток под мышку. Надо будет еще купить для нее раму, иначе не дело.

— Мы приехали усмирять буйный артефакт, рассчитывая на награду, а пока только одни убытки, — вздохнула Ася.

— Это только пока.

***

Елизавета ждала нас на портрете — в той же позе, но без злости. Когда мы вошли в кабинет, она посмотрела на свёрток в моих руках и вопросительно моргнула.

Я развернул бумагу, прислонил танцовщицу к стене напротив портрета.

Елизавета посмотрела на танцовщицу. Потом перевела взгляд на меня и улыбнулась. Той же широкой, открытой улыбкой, что и раньше.

Одно моргание.

— Годится? — спросила Ася, доставая из сумки свечи.

— Точно годится, — подтвердил я.

Ася работала быстро. Расставила звериные черепа, зажгла свечи, чуть подправила контур по каким-то одной ей известным принципам. Медная проволока легла дугой от холста к холсту. Травы зашипели, когда Ася поднесла к ним огонь.

Я стоял у двери, не мешая. Ася бормотала что-то на языке, которого я не знал. Свечи горели ровно, пламя не дрожало. Черепа на полу начали слабо светиться.

Между двумя картинами повис тонкий серебристый мост. Ниточка, соединившая два холста.

Елизавета на портрете повернулась в три четверти, на ее лицо вернулась легкая полуулыбка. Картина умирала, лишалась магии. А вот танцовщица, наоборот, дрогнула и будто бы шевельнула рукой.

Все длилось секунд пять — и закончилось. Свечи погасли разом. Черепа перестали светиться. Ася выдохнула и опустила руки.

На портрете Елизаветы осталось лицо молодой женщины — спокойное, неподвижное, нарисованное. Обычная картина. Ничего живого.

А вот танцовщица…

Я присмотрелся. Ничего не изменилось вроде бы. Та же поза, то же красное платье, тот же золотистый фон. Но мне показалось, что выражение на размытом лице стало чуть другим.

[Получилось. Ася молодец.]

— Лавка говорит, что ты молодец. И я с ней полностью согласен, — похвалил я девушку.

Ася, собиравшая свечи, замерла на секунду. Потом продолжила убирать ритуальные принадлежности, молча, но я заметил, как кончики ушей у неё порозовели.

[Когда она пыталась подчинить меня, у неё выходило неуклюже не потому что она плохая колдунья, а потому что я сопротивлялась. Вообще-то она очень талантливая.]

***

Котов сидел в каморке у управдома, на первом этаже, за маленьким столом с самоваром. Управдом — хмурый старик с бакенбардами — косился на него неодобрительно, но терпел его присутствие.

Когда мы спустились, Котов вскочил.

— Ну? Получилось?! — нетерпеливо начал он.

— Всё в порядке, — сказал я. — Картина спокойна. Можете возвращаться в квартиру, привозить семью, жить как раньше. Продавайте без опасений — покупателю ничего не грозит.

Котов посмотрел на меня, на Асю, на свёрток в моих руках. Лицо у него дёрнулось и вдруг он схватил мою свободную руку обеими ладонями и затряс.

— Спасибо! Спасибо, Пётр Алексеевич! Вы… я даже не знаю, как… Сколько я вам должен? — затараторил он.