— Я хочу сказать, что все пять недель вам снилась не месть. Вам снилось прошение о пересмотре дела, поданное единственным способом, который у него остался. И пока вы отвечаете на него карцером, оно будет становиться громче.

— Но улики. — Она ухватилась за это, как хватаются за перила. — Накладные с его подписью, бумаги. Мне говорили, дело верное, там нечего было…

— Кто говорил?

— Адвокаты. И… — Она запнулась. — И его непосредственная начальница, заведующая конторой. Она и обнаружила недостачу, она подняла тревогу, она передала бумаги проверке, она же на суде свидетельствовала: рассказала, как давно замечала за ним неаккуратность в отчетах. Очень толковая женщина, десять лет в конторе, я ей потом премию за бдительность…

Она замолчала сама. Мысль доходила до нее медленно, я видел это по лицу.

— Фокин сидит пятый месяц. Если крал он, недостача остановилась в день его ареста. Если недостача продолжается, значит, вор до сих пор ходит по вашей фабрике, получает у вас жалованье и премии, а за него отдувается невиновный. И наймите сыскного, пусть посмотрит на вашу толковую заведующую со стороны: как живет, на что тратит, не пакует ли чемоданы, — сказал я.

Баронесса сидела очень прямо и очень неподвижно. За окнами совсем стемнело, фонарь на крыльце бросал в витрину желтое пятно, и в этом свете было видно, как у нее подрагивает уголок рта. Потом она сказала, тихо и зло, и злость эта была уже не на меня:

— Если вы правы, господин Воронов, то настоящий вор всё это время смеется надо мной.

— Неплохая мотивация, чтобы проверить все более тщательно, как думаете?

Она встала. Артем подал ей шаль, она взяла ее не глядя.

— Счетную проверку я закажу сегодня. Сыскного найму завтра же. И жалобу… — Она выговорила это с усилием. — Жалобу я отзову утром. Пусть его вернут из карцера в камеру. Если вы правы, я и так должна ему больше, чем смогу отдать. — У двери она обернулась. — А если вы ошибаетесь и это все-таки месть?

— Тогда сны не изменятся от вашей проверки, и вы ничего не потеряете, кроме платы сыскному. Если же я прав, вы перестанете видеть эшафот.

Дверь за ними закрылась. Сема забрал пустой стакан, посмотрел на меня и сказал:

— А ведь она на этот раз вас реально слушала.

[Страх, Семушка, лучший учитель хороших манер. Жаль только, уроки дорогие.]

***

Развязку истории баронесса привезла через четыре дня, ближе к вечеру. Она вошла спокойным шагом, и я еще от верстака увидел, что она, наконец-то, смогла выспаться: лицо разгладилось, тени под глазами сошли.

— Шумова, — сказала она, садясь на уже привычный стул. — Раиса Карповна Шумова, заведующая конторой второй фабрики. Вы были правы во всем, господин Воронов, до последнего слова, и мне до сих пор дурно от того, насколько правы.

— Рассказывайте.

— Счетная проверка заняла два дня. Недостача не остановилась с арестом Фокина. Она даже ускорилась: за четыре месяца утекло больше, чем за предыдущие полгода. Вор осмелел, «виновного» же поймали. — Она усмехнулась одними губами. — Проверяющий нашел вторые книги. Шумова вела двойной учет: одни накладные для конторы, другие для себя. Подписи Фокина на тех бумагах, что пошли в суд, она собирала загодя, подсовывала ему на подпись в общей пачке, он и не глядел, он ей верил, она десять лет в конторе. А сыскной за те же два дня выяснил, что госпожа Шумова продала свой дом на Мельничной, перевела деньги в банковские билеты и справлялась в конторе дилижансов о местах до границы. Она собиралась уехать из Грозова до полугодовой ревизии.

— Ее взяли? — спросил я.

— Позавчера, прямо в конторе. Она отпиралась час, а потом стала топить всех вокруг: и кассира, и проверяющего, и меня, вообразите. Дело перевернули за сутки. Фокину объявили о пересмотре вчера в полдень, при мне. Я поехала туда сама. — Она помолчала. — Хотела посмотреть ему в лицо, раз уж не удосужилась раньше.

— И как он принял?

— Стоял и молчал. Начальник читал бумагу, а он смотрел на меня, и я ждала чего угодно: злобы, торжества. А он поклонился. Понимаете, поклонился мне, как кланяются в конторе хозяйке, по всей форме. Мне захотелось провалиться сквозь пол. Сегодня утром его выпустили под залог, я сама внесла, и бумаги ускорили: начальник тюрьмы, как выяснилось, умеет быть любезным в обе стороны.

— А сны?

— Позавчера, в ночь после ареста Шумовой, снилась ерунда: контора, бумаги, что-то серое. Без медведя, без воды. А вчера, после объявления о пересмотре, не снилось ничего. Ни-че-го, господин Воронов. Я легла в одиннадцать и открыла глаза в девять. Я забыла, что так бывает.

Хоня на прилавке зевнул во всю пасть, показав механическое нутро, и уложил морду на лапы.

— На работу вы его вернете?