— Так вот почему я не помню, — сказал он тихо. — А я думал, с ума схожу. Я ведь, знаете, ночами перебирал тот день по минутам, весь, от подъема. И в одном месте у меня как бельмо: помню, что шел по Скорняжной, помню, что пришел в ресторан, а серединка смазана. Помню, как из банка вышел, квитанцию в бумажник убирал, помню даже, что у скорняка в витрине лисьи шкурки перевешивали. Помню, как к себе пришел и Любе сказал про поставку. А между банком и шкурками кусок смазанный, минут на пять. Я это следователю не говорил. Побоялся: скажет, придумываю.

— Без экспертизы это звучало бы как выдумка или незначительный момент, но вместе с ней может качнуть чаши весов в вашу пользу. Но теперь вторая новость, и она хуже. Сам по себе след вашей невиновности все еще не доказывает. Следствие скажет: воздействие было, а гребень все равно ваш; или скажет: сообщник поработал. Тут нужно что-то еще.

[Спроси про гребень. Пусть опишет подробно, до последнего цветочка. Есть у меня одна мысль, хочу ее проверить.]

«Зачем?»

[Обычные артефакты могут иметь множество вариаций внешнего вида, но запрещенные, особенно те, что воздействуют на разум или жизнь — другое дело. Из-за сложности контуров их внешний вид часто очень конкретен и его нельзя менять, чтобы не испортить свойства. Так что есть немаленький шанс, что я смогу узнать этот гребень просто по описанию.]

— Гребень, — сказал я. — Вы говорили, что видели его, когда стражник вынул его из пальто. И следователь, полагаю, предъявлял вам его на допросах.

— Предъявлял. Четыре раза. Клал на стол и спрашивал: узнаете? Первые два раза в опечатанном мешочке показывал, сквозь стекло, а потом уже так, на столе, в перчатке брал. Я его теперь до смерти не забуду, во сне вижу.

— Опишите. Подробно, как для художника.

Степан прикрыл глаза.

— Деревянный. Дерево темное, вишневое, что ли, от времени почти коричневое, отполированное, как бывает у вещей, которые долго носили при себе. Женский, небольшой, в ладонь. Ручки отдельной нет: цельная пластина, за нее и держат, верх широкий, книзу зубья. Зубьев… — он пошевелил пальцами, считая по памяти, — семнадцать. Я считал, на четвертом допросе, от тоски. И по верху, по хребту, резьба: цветочки мелкие, вроде незабудок, пять лепестков каждый, идут цепочкой, один за другим, семь штук. А посередине цепочки, между четвертым и пятым цветком, зернышко янтаря, маленькое, с просяное зерно. Все вроде.

Лавка молчала секунды три. Для нее это была долгая пауза.

[Семнадцать зубьев, семь незабудок, янтарное зерно посередине. Милый, я знаю эту вещь. Называется «Фатальное обаяние». Работа старая, таких гребней было сделано немного, и слава у них была дурная всегда. Внушение, подталкивание, гипноз, все как в экспертизе. Но есть у этой породы одно свойство, которое в экспертизу не попало и попасть не могло, потому что по контурам его не прочтешь. «Фатальное обаяние» действует только на противоположный пол. В руках мужчины оно берет женщин. В руках женщины мужчин.]

Я сидел очень ровно, чтобы лицом не выдать, что внутри у меня все пришло в движение.

«Уверена?»

[Уверена. Свойство редкое и почти никому не ведомое: эксперты из отдела МОЛОТа читают контуры, честь им и хвала, но испытывать запрещенный артефакт на живых людях они не станут, а по структуре половая избирательность не видна. Знают об этом единицы. Возможно, даже тот, кто этим гребнем пользовался, не знал.]

«Тогда… — я задумался. — Выходит два вывода. Первый: Степану этот гребень без пользы. Расплачивается за столом куда чаще мужчина. Управляющему, который якобы дурманит гостей ради выручки, нужен инструмент против мужчин, а не против женщин. Держать его Степану не просто рискованно, а бессмысленно».

[Первый вывод принят. Косвенный, но присяжным вполне может зайти, если адвокат правильно все обернет. Говори второй.]

«Второй: воздействие на самого Степана. Гребнем на него могла подействовать только женщина».

[Только женщина, милый. И заметь: не издали. Такие вещи работают вблизи, на разговоре, глаза в глаза.]

Я открыл глаза на Степана. Он ждал, не торопя меня.

— Степан Игнатьевич. Вернемся в тот день, к смазанной серединке. Вы шли по Скорняжной. Куда и откуда?

— Из банка. Утром я взнос отнес, по ссуде, у нас пятнадцатого числа платеж. Пятнадцатое и было, я потому день так твердо помню. Из банка вышел и пошел к себе, пешком, там ходу двадцать минут.

— По дороге вы с кем-нибудь говорили? Остановился ли кто-нибудь рядом? Меня интересуют женщины. Любая женщина, которая в то утро подошла к вам близко. Знакомая, незнакомая, нищенка, торговка, барыня, все равно.

Он думал, наморщив лоб и шевеля губами, и проходил свою Скорняжную шаг за шагом. Потом лицо его переменилось.