— Наливай. Новости у меня такие, что всухую их рассказывать скучно. — Он дождался чашки, отпил, начал: — Дело я прочел. Целиком. Излагаю по порядку. Донос анонимный, письменный, подан в участок за день до обыска. Содержание: в заведении «Семь ложек» управляющий Ложкин систематически обсчитывает посетителей. Про артефакт в доносе ни слова. Стража идет проверять кассу и книги, находит книги в образцовом порядке, а в кармане пальто гребень. Гребень уходит на экспертизу к нашим. Заключение: запрещенный артефакт воздействия на сознание, класс внушения. Дальше дело переквалифицируют, и версия у следствия складывается сама: долг перед банком, доступ к счетам гостей, инструмент в кармане. Обсчитывал не на бумаге, а гребнем, потому и книги чистые. Красиво. Скворцов человек не злой и не продажный, я справился. Но он просто верит доказательствам, которые, на самом деле, куда серьезнее, чем в том деле с военным, забыл фамилию.

— Долг перед банком какой?

— Двести тысяч с небольшим, взносы шли без просрочек, но Скворцову это без разницы: долг есть, значит, мотив есть. Что человек его исправно гасил, в обвинительное заключение не попадает, там для таких подробностей граф не предусмотрено.

— Свидетели воздействия есть? Хоть один гость, который заявил бы, что платил не в себе?

— Ни одного. Но и это следствие развернуло к обвинению: воздействие тонкое, жертва не помнит, что по заверению прокурора даже хуже.

— А происхождение гребня? Где куплен, у кого?

— Не установлено. И не будет скорее всего, к сожалению, по крайней мере до завершения дела. Каналы сбыта таких вещей ищут годами. Суду хватит владения. Нашли при обыске, в его пальто, при понятых, протокол чистый. — Жаров допил чай и посмотрел на меня поверх кружки. — Теперь мое мнение, раз ты за ним пришел ко мне. Мотив есть, улика железная, процедура соблюдена. Зацепок на невиновность в деле нет. Вообще ни одной, по сути, кроме его репутации, которая, к сожалению, в суде мало что стоит. Помочь тут нечем.

— Нечем, — согласился я. — Пока нечем. Мне нужно с ним увидеться.

— Зачем? В деле три его допроса, все одинаковые: не покупал, не видел, не знаю.

— Именно поэтому. Бумага не передает, как человек говорит «не знаю».

Жаров потер переносицу.

— Свидание постороннему до суда не положено. Но у нашей конторы есть право опроса по артефактной части, а у тебя до сих пор действует статус консультанта, так что устрою. Дай день-два.

— Спасибо, Марк.

— Не спеши со спасибо. — Он поднялся, взял папку. — Я тебе скажу неприятную вещь, по дружбе. Я таких дел видел немало и в девяти случаях жена искренне уверена, а муж виноват. Искренность жены не улика.

— Знаю. Потому и хочу посмотреть на мужа.

Записка от него пришла через день, с посыльным, короткая: «Завтра, десять утра, пропуск заказан. Не опаздывай. М».

***

Утро выдалось ясное, с тем розовым утренним светом, который красит даже казенные заборы. Извозчик довез меня до Вала за четверть часа и, узнав, куда именно мне надо, посмотрел с новым интересом, но спрашивать не стал: у его ремесла были свои правила приличия.

Губернская следственная оказалась зданием, построенным с единственной мыслью: чтобы всякий входящий сразу понимал, куда пришел. Серый камень и окна в два кулака шириной, забранные решеткой не только снаружи, но еще и изнутри. Пахло внутри карболкой и сырой шинелью.

Дежурный сверил мой пропуск с журналом, потом меня с пропуском, забрал трость и попросил вывернуть карманы. Часы и записную книжку разрешил оставить, перстень в жилетном кармане посмотрел, хмыкнул и вернул: украшения к проносу не запрещались. Надзиратель, пожилой, с сивыми усами, повел меня коридором.

Комната опроса была маленькая: стол, привинченный к полу, два табурета, лампа под потолком в проволочной сетке. Я сел лицом к двери и стал ждать.

Степана Ложкина ввели через несколько минут. Надзиратель с сивыми усами пропустил его в дверь, сказал мне: «Полчаса, господин консультант, дольше не положено», встал снаружи и прикрыл дверь, оставив щель в ладонь.

Я узнал бы его и без представления, по светописи у буфета: та же порода, что у деда, широкая кость и крупные руки, но за два месяца он похудел на два размера минимум. Серое арестантское лицо, отросшая седоватая щетина, и глаза, которые прежде всего искали, куда себя деть.

Тюрьма перемалывает всех, но людей такого склада она перемалывает быстрее прочих: у них нет ни озлобления, чтобы держаться, ни хитрости, чтобы приспособиться.

Пока его подводили к столу, я успел рассмотреть руки. Правая ладонь в старых, заглаженных временем ожогах от плиты, у которой он, видно, начинал мальчишкой при отце, на среднем пальце вмятина от пера, какая нарастает за десятилетия ежедневной конторской писанины. Руки работника и счетовода. Рабочие руки. Но это все еще не было доказательством невиновности.

— Садитесь, Степан Игнатьевич, — сказал я.

Он вздрогнул на имени-отчестве. Здесь его, надо думать, давно звали короче.

— Вы от адвоката? — спросил он, садясь на край табурета. Голос был глуховатый и аккуратный, вполтона.