Она встала и подошла к чемодану, открыла его, порылась на дне, пока рука не нашла молнию на плоском кармане: внутри — коллекция фальшивых удостоверений, коробочка с краской для волос и ножницы.

Лотерейный билет тоже был там — тот, что она купила вчера, казалось, целую жизнь назад. Держа его на ладони, она на секунду ощутила пузырение надежды. А вдруг?

Но это была просто мечта. Из этого не выбраться. Она бросила билет на пол и пошла в ванную с краской и ножницами — принялась кромсать свои приметные рыжие кудри, заставляя разум пустеть, чтобы заполнить его сведениями, необходимыми для создания новой личности и нового бегства.

— Бонни Скиннер, — сказала она зеркалу. Имя было взято из подписи под статьёй в журнале Gambling Insider  — одном из тех, что лежали веером на баре, когда они с Кэри вчера заселились в номер. — Бонни, — повторила она, выходя в бар сверить выходные данные. Журнал выходил в Финиксе — откуда она теперь была родом. Бонни была внештатным автором, приехавшим сюда в захватывающую командировку, разительно отличавшуюся от её обычной жизни матери двоих детей.

Она смахнула остриженные кудри в наволочку и нанесла краску на оставшиеся пряди. После смывки тёмные волосы высохли в мелких колечках у головы — как у женщины постарше. То, что надо. Она прошлась по номеру, запихивая одежду в рюкзак и собирая всё нужное: купюры, мелочь, лотерейный билет, подобранный с пола. Убрала их в кошелёк, обшарила комнату в поисках оставшейся наличности. Паспорта и свой телефон она упаковала в наволочку с остриженными волосами и завязала её. Потом взяла рюкзак и двинулась к двери.

Никогда не оглядывайся , — говаривал отец, когда они покидали очередное место. Но она не смогла: обернулась, посмотрела. Разгром. Испачканные краской полотенца, разбитый стакан, пустые бутылки на полу. Она подумала о горничной, которой придётся всё это убирать — а может, и давать показания полиции, теряя рабочее время. Она вытащила несколько двадцатидолларовых и оставила их на подушке. Дверь захлопнулась — и Лаки исчезла.

Октябрь 1992

СЕВЕРНЫЙ ЛЕС МЭНА

— Время стричься, — сказал отец Лаки, разбудив её среди ночи. В руках у него были ножницы из их швейного набора — того самого, что, по его словам, принадлежал его матери: плетёный корпус с красными и белыми розами на поверхности.

— Что? — пробормотала Лаки, отворачивая лицо и зарываясь в затхло пахнущую подушку. Они останавливались в меблированных комнатах — в бревенчатой хибаре на краю Северного леса Мэна.

— Тебе нужно срезать волосы, — сказал он буднично. — И потом нам надо убираться отсюда. Давай вставай. — Она села и посмотрела на него. От него пахло виски и сигарным дымом. Сердце ухнуло вниз.

— Почему? Я думала, мы здесь задерживаемся.

— Да вот, оказывается, нет. Я подделал платёжное поручение за жильё, и чувствую, что скоро это всплывёт. И ещё… я сыграл в блэкджек сегодня вечером — не с теми людьми.

— Папа.

Его виноватое выражение лица было таким знакомым. — Проиграл остаток денег, и даже больше, — сказал он, будто она этого ещё не поняла. — Надо уходить, пока те, кому я должен, не явились.

— Я же говорила, не надо…

— А я говорил тебе, что выбора не было. Мне нужно было попытаться отыграть то, что мы потеряли после ограбления. Но не получилось.

Такова была горькая реальность для таких, как они: приходилось носить деньги при себе, банковский счёт — невозможно; а когда путешествуешь с наличными, надо решать: держать при себе или оставлять в комнате. Иногда ошибаешься в людях, иногда кто-то тебя раскусывает — и деньги пропадают. Или просто не везёт. Грабили их и раньше, но никогда — на столько. В основном потому, что столько у них раньше не было.

— Не хочу стричь волосы. Хочу просто спать!

— Не усложняй мне жизнь, — сказал он. — Мне самому не легче.

Она зажмурилась. — Нет, не так. Никто не просит тебя стричь волосы.

— Это просто волосы.

Мать бы поняла, что это не просто волосы. Мать бы поняла, что Лаки вошла в тот возраст, когда чуть дольше смотришь на себя в зеркало, когда видишь, как другие девчонки укладывают волосы, и пытаешься делать то же самое.

— Ну же, не устраивай предподростковых истерик.

Она сбросила одеяло на пол и уставилась на него. — Правда? А ты вечно говоришь, что я почти взрослая! Выходит, я должна вести себя так, как сама считаю нужным!

Он вздохнул и грустно посмотрел на неё — и это только злило её ещё больше. — У нас просто нет выбора. Надо возвращаться.

«Возвращаться» означало — от пограничных городков. Обратно в крупные города, где деньги давались чуть легче. Они всегда подбирались так близко. «Как только доберёмся до Канады — заживём честно», — говорил он. Но он не знал, что такое честность.

Лаки хотела кричать, хотела плакать. В последнее время это стало случаться всё чаще. Как будто мир не имеет смысла — как будто её мир не имеет смысла. Другие дети не жили вот так. Она это знала. И ей это надоело.