Артур опускает взгляд на мои забинтованные руки, даже не удосужившись посмотреть мне в лицо. Как и всегда.

— Если бы что? — жестко подстегивает он.

— Если бы я могла хоть немного лучше понимать тебя.

Он безразлично опускает руки вдоль тела: — И какая тебе от этого выгода? — этот его холодный, обвиняющий тон заставляет меня недовольно нахмуриться.

— Возможно, я бы чувствовала себя чуточку увереннее… Ну, понимаешь, ты ведь даже не смотришь мне в глаза. А когда всё же снисходишь до этого, в твоем взгляде читается одно лишь ледяное презрение.

Артур молча, едва заметно кивает, не произнося ни слова.

Я тяжело вздыхаю: — И это всё? Весь ответ?

Он упрямо скрещивает руки на груди: — Я ведь уже говорил тебе: твое присутствие здесь меня откровенно раздражает.

Но в следующую секунду его тяжелый взгляд медленно отрывается от пола и скрещивается с моим. На таком опасно близком расстоянии я впервые отчетливо замечаю крошечные, едва заметные золотистые искры, которые мириадами песчинок пунктируют его глубокие ирисы.

— Ну и как? Теперь, когда я смотрю на тебя, ты сможешь наконец вызвать пламя без своего вечного панического страха?

Мои плечи обреченно опускаются: — Возможно, — я сознательно иду на риск, выдавая эту ложь.

Но эта ложь кажется мне абсолютно оправданной перед головокружительной возможностью окончательно утонуть в этом сияющем золотом пульсирующем пространстве, окружающем его зрачки. Он слегка наклоняет голову набок, ни на секунду не разрывая нашего зрительного контакта.

Артур медленно протягивает руки вперед, перехватывает мои ладони и уверенно опускает их на свои запястья: — Тогда пробуй.

— Но… — я судорожно сглатываю, чувствуя, как сердце срывается в безумный, галопирующий ритм.

Черт, кажется, вариант, когда он рассматривал мои пальцы или тупо пялился на носки моих сапог, был куда безопаснее для моей психики. Он слегка приподнимает одну бровь, и я готова поклясться, что в жизни не видела столь идеального, гармоничного лица. У меня буквально перехватывает дыхание.

Я беспомощно приоткрываю рот: — Тебя действительно зовут Артур? — Господи, я вообще не соображаю, какую чушь несу в эту секунду.

Он лениво проводит кончиком языка по нижней губе: — Мы что, опять возвращаемся к этой идиотской клоунаде со знакомством?

— Мне бы это очень помогло! — упрямо возражаю я, отчаянно молясь про себя, чтобы мои щеки прямо сейчас не вспыхнули пунцовым цветом. — Я… я ведь вообще ничего о тебе не знаю. Даже гребаного имени.

— Артур, — отрывисто роняет он. — У меня нет семьи. А значит, нет и фамилии.

Мое сердце на мгновение пропускает тяжелый удар. Ох… Я тупо уставляюсь на него, пока в моей голове диким роем кружатся сотни новых вопросов, но я вовремя прикусываю язык, заставляя себя промолчать. У него тоже нет семьи. Совсем как у меня. Это крошечное, вырванное с боем знание кажется мне бесценным трофеем, который я тут же прячу на самое дно памяти. В ту же секунду кончики моих пальцев начинает неистово, ощутимо покалывать, словно сквозь них пропускают слабый ток — это синяя искра отчаянно умоляет выпустить её на свободу. Мощная волна жара стремительно взмывает вверх по телу, и электрический заряд с силой выталкивает энергию в предплечья. Яркое, ослепительно-синее пламя живым факелом вспыхивает между моими пальцами. Но как, черт возьми… Я ведь даже не прикоснулась к его голой коже!

— Держи фокус, не отвлекайся, — хрипло шепчет он, и его раскаленный голос обжигает мне лицо. — Три, четыре… шесть, семь… одиннадцать.

Я изо всех сил напрягаю руки, боясь совершить малейшее лишнее движение: — Я… я даже не понимаю, как это происходит. И что именно я делаю. У меня х-хорошо получается? — предательская дрожь в голосе на корню уничтожает всю ту напускную уверенность, которую я так отчаянно пытаюсь продемонстрировать.

— У тебя получается просто великолепно, — едва слышно, вкрадчиво бормочет он.

От этих слов мое сердце устраивает в груди настоящий ядерный взрыв, и этот бешеный, оглушительный стук молотом эха бьет мне по барабанным перепонкам. Гребаные гормоны, только не сейчас, нашла время сходить с ума! Я на долю секунды вскидываю глаза, и его безупречное лицо в эту секунду идеально сливается с неоновым отсветом синего пламени, создавая какую-то запредельно опасную, почти сюрреалистическую гармонию. Так вот что он имел в виду, когда говорил о подлинной красоте огня… Потому что в моей жизни еще не было ничего более божественного, страстного и одновременно пугающе чистого. Он переводит взгляд на мои губы, затем снова в глаза, и эти ирисы берут меня в такой глухой, глубинный плен, что я окончательно теряю точку опоры. Синяя вспышка плавно растворяется в воздухе, но на этот раз — о чудо — не оставив на моей коже ни единого нового ожога.

— Я… я не понимаю. Как это вообще произошло? — заикаясь, лепечу я.