— Они потеряли мать еще детьми, а два года назад не стало и отца. Близнецы обладают невероятной стойкостью — это истинный символ духа нашей земли.

Вот почему они не заводят разговоров о родителях и так привязаны друг к другу. Я сдвигаю упакованные коробки в один угол, чтобы завтра утром оставалось лишь собрать их и погрузить в машину.

— А как они погибли?

Ганс почесывает живот.

— Она — от болезни… — Он кривит губы. — …А вот его, его нашли мертвым в собственном доме. В спальне.

Мороз пробегает по коже, я замираю.

— Как? — шепчу я.

Убит в собственном доме. От одной этой мысли тяжелый камень давит на грудь.

— Вот это «как» все и пытаются понять. Он был слишком открытым правителем, доступным для любого гражданина. Но обратной стороной этой медали стало то, что в суматохе кто угодно мог войти и выйти из его дома — хоть с ножом, хоть с букетом цветов. — Тень ложится на его лицо, а вены на шее напрягаются. — Олсены всегда были мирными людьми, их никто не трогал, потому что они сами никогда не ввязывались в грязные дела. Кто бы это ни сделал, он понятия не имеет, насколько народ предан этой семье.

Я еще никогда не видела отца Ганса в таком состоянии. Он крепко сжимает кулак, его грудь тяжело вздымается, а с губ одна за другой срываются клятвы мести. Мне бы хотелось увидеть правителя, которого так искренне любили.

В этот момент гнетущую атмосферу нарушает Лоффи. Он влетает в комнату на полной скорости, задрав правую руку под прямым углом и сжав пальцы в кулак:

— Зло вернется и сотрет все с лица земли! — Он носится зигзагами между контейнерами, которые мы только что запечатали, и мое сердце замирает при каждом его прыжке.

— Вот опять началось, — бормочет мама Мари.

Лоффи проносится прямо передо мной, и я ловким движением подхватываю его под мышки. Попался. Я целую его в мягкую щеку, и его звонкий смех теплом разливается в моей груди.

— Ты разве не видишь, что бегать здесь опасно? — ласково говорю я ему.

Его глаза загораются:

— А можно мне завтра поехать с тобой?

Я опускаю его на свободный край ковра и присаживаюсь, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Только если сможешь без запинки рассказать мне таблицу умножения на восемь.

Её он ненавидит больше всего на свете. Я перепробовала массу способов, чтобы вбить её ему в голову, но все тщетно. Малыш обиженно надувает губы, хлопает ресницами и строит мне самые умилительные глазки на всем континенте.

Я качаю головой:

— Никаких щенячьих нежностей. На этот раз твоя уловка не сработает, давай, иди. — Я аккуратно подталкиваю его за плечо в сторону от еды. Он не спорит и, понурив голову, бредет в спальню.

Мари усмехается:

— На твоем месте я бы не радовалась раньше времени. — Она поднимается, потирая колени. — Знаешь ли, Лоффи умеет быть упрямым.

— Ну, не думаю, что он сможет за одну ночь выучить таблицу, которую ненавидит больше всего.

На этот раз смеется уже Ганс, и в их смехе сквозит какое-то заговорщичество, которого я не понимаю.

Беру свои слова обратно. Этот мальчишка меня обставил.

— Это их сад! Сестренка, посмотри, какая красота! — Этот детский голосок никак не вяжется с той хитростью, с которой он меня обманул.

Я наблюдаю за ним через зеркало заднего вида, пока мы въезжаем в ворота поместья Олсенов. Его губы расплываются в улыбке до ушей, ладошки прижаты к стеклу, а глаза жадно впитывают каждую деталь пейзажа.

— А мне можно там поиграть?

Я вздыхаю:

— Лоффи, сначала нам нужно доставить еду. И что я тебе говорила?

Он оборачивается:

— Я буду вести себя хорошо, — обещает он, прикладывая руку к козырьку, словно солдат.

Водитель улыбается:

— Какой образцовый ребенок! — Образцовый? Знали бы они, как он сегодня утром без единой запинки оттарабанил мне всю таблицу на восемь.

Машина останавливается, я открываю дверцу, и резкий холод пробирает меня до самых костей. И это при том, что сегодня я оделась в два раза теплее. Я достаю пакеты по одному, водитель помогает донести их до входа. Лоффи расстегивает ремень, пулей выскакивает наружу и, буквально открыв рот от восторга, застывает перед огромной, возвышающейся над ним дверью. Его глаза загораются еще ярче, когда он переводит взгляд на заснеженную поляну, окружающую дом.

Я хватаю его за руку и легонько щелкаю по носу:

— Никаких глупостей, — шепчу я сквозь зубы.

Он кивает, но у меня такое чувство, что мои слова для него — пустой звук по сравнению с тем восторгом, с которым он озирается по сторонам.

— С возвращением! — прерывает нас голос Аласи. — Привет, маленький сладкий пирожок!

Она грациозно спускается по ступенькам; её шея укутана в белый шарф, а длинные волосы мерно покачиваются в такт шагам.

Лоффи крепче сжимает мою ладонь, и я вижу, как его щеки заливает румянец.

— Он сегодня под большим впечатлением.

Лоффи прочищает горло: