Выхожу из корпуса слуг, и с каждым шагом пустота в моей груди ширится, разрастаясь и удушая меня. Я пересекаюсь с другими служанками: золотые булавки блестят на их форме, но лишь сильнее подчеркивают лица, изнуренные горем, которому я не могу позволить себе уделить ни секунды. Пятеро стражников, зверски убитых… и королевство чтит их память золотыми булавками и речью, полной обещаний о мести. Спазм сжимает мой желудок. Я делаю вдох носом и выдыхаю ртом. Притворяйся, Вирджиния.

Главные ворота охраняются армейскими солдатами. Я достаю из кармана пропуск и предъявляю его.

Один из них кивает:

— Проходи.

Я киваю, вхожу и поднимаюсь по парадной лестнице, ведущей к покоям Короля. Коридоры кишат вооруженной до зубов королевской гвардией. Они контролируют каждый угол бдительными, цепкими взглядами. На них тоже приколоты золотые булавки у самого сердца. Никто при дворе не имеет права остановиться. Каждый должен идти вперед и демонстрировать преданность — совсем как пешки на шахматной доске. Я прохожу мимо молодого стражника: его взгляд устремлен в пустоту, но стоит мне опустить глаза, как я замечаю побелевшие костяшки, сжимающие рукоять пистолета. Притворяйся, Вирджиния.

Я обхожу его в тишине, подхожу к дверям кабинета. Личная охрана узнает меня и пропускает. Я стучу в дверь.

— Войдите. — Я узнаю голос королевского советника.

Я опускаю ручку и вхожу, закрывая за собой дверь. Эдоардо сидит за письменным столом, очки спущены на переносицу, и скрупулезно изучает карту, расстеленную перед ним. Советник стоит справа от него с блокнотом в руках и не моргнув глазом делает пометки. Я низко кланяюсь, затем отхожу в тень возле книжных стеллажей.

— Государь, мы усилили внутреннюю безопасность и заблокировали все входы во дворец. Чтобы подкрепить охрану границ, мы могли бы принять помощь от остальных королевств. Они готовы предоставить свои армии, особенно Королевство Европа. Они отказались уезжать: хотят оказать нам максимальную поддержку, и мне кажется, дочь правителей действительно прониклась к вам интересом после вчерашнего бала.

Девушка с кожей белой как молоко и длинными рыжими волосами вспыхивает в моей памяти быстрым кадром.

— Советник, подождите снаружи. Я хочу подумать в одиночестве.

— Слушаюсь, Ваше Высочество. — Он подчиняется, и звук его шагов заполняет тишину, пока он не закрывает за собой дверь, оставляя нас наедине.

— У меня два вопроса, Вирджиния. — Резкий голос Эдоардо сминает любые тормоза, которые я пыталась наложить на свои эмоции. Он хочет допросить меня, спросить, что я делала на балу и почему нарушила его приказ. Он хочет отчитать меня, опираясь на свою абсолютную, непререкаемую власть.

— Смотри на меня, когда я говорю с тобой.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами цвета самой ночной тьмы. Они завораживают меня, но не проникают в разум и не пересекают моих границ. Он лишь опирается локтем о стол и барабанит пальцами по карте, отмеряя ритм. Его взгляд прикован к моим глазам.

— Я готова принять любое наказание, которое вы сочтете надлежащим, Государь.

— Наказание, — повторяет он, поднимаясь на ноги. — С чего ты взяла, что я хочу тебя наказать?

— Я ослушалась вас, — признаю я.

Он обходит стол. Чем ближе он подходит, тем сильнее я хватаюсь за остатки самообладания, которое со вчерашнего дня удерживает меня от падения в пропасть. Притворяйся, Вирджиния. Он останавливается в нескольких сантиметрах и склоняет лицо до уровня моего.

— Я позвал тебя не для того, чтобы наказать, — шепчет он.

— Тогда для того, чтобы я исполняла свои обязанности, Государь.

Он качает головой, его взгляд смягчается, и трещины в моем сердце начинают вибрировать:

— Мне очень жаль, Вирджиния.

Я сжимаю губы и замыкаюсь в молчании. Если я заговорю, голос предаст меня, а я не хочу ломаться перед ним. Не хочу рушиться. Не хочу думать. Не хочу чувствовать.

— Он был твоим другом. Габриэль Гарсия. Если ты продолжишь сдерживаться, ты просто взорвешься.

Я делаю вдох:

— Это говорит Король?

— Эдоардо, — выдыхает он. — Только Эдоардо.

Ком в горле перехватывает дыхание, но я тут же загоняю слезы обратно и киваю:

— Вы уже выказали свое сожаление в речи о мести нашим врагам. Для таких, как мы, больше ничего не требуется.

Он изгибает брови:

— Колкость… Так вот как ты собираешься давать выход своей боли?

— Моей боли? — Горькая улыбка искривляет мои губы, и я загоняю обратно слезы, обжигающие глаза. — Нам не позволено даже думать о своей боли, потому что потери пешек не идут в счет. Пока умирает какая-то служанка, кому есть до этого дело? Раздадим по пару золотых булавок и пойдем дальше. Они — стражники, их долг — жертвовать собой ради королевства, и даже тратить время на их похороны было бы пустой растратой.

— Похороны состоятся, как только опасность минует.

Я пожимаю плечами: