— Ну, ты не выглядишь особо счастливой. Возможно, ты бы предпочла другой исход.

— Я не выгляжу счастливой просто потому, что не умею радоваться гибели невиновных людей. Вот и всё.

— Это были дворцовые стражники, — поправляет она, и гримаса отвращения искажает черты её лица. — Послушай, я знаю, что ты к такому не привыкла, но суровая реальность такова: либо они убьют нас, либо мы — их. И ты прекрасно знаешь, что милосердием они не отличаются.

Я открываю рот, готовая возразить, но резкая пронизывающая боль простреливает висок, заставляя меня сжать зубы.

«Тебе лучше было не смотреть на него, Лавиния».

Я резко поворачиваюсь. Вирджиния стоит, прислонившись к дверному косяку, и протягивает мне полотенце, которым я вытираю лицо и лоб.

«Я в порядке», — вру я.

«Ну еще бы… И почему тогда у тебя такой вид, будто ты сейчас душу выплюнешь?» — парирует она.

Я хлопаю ресницами и прикладываю ладонь ко лбу. Алази шевелит губами, что-то говорит, но её голос не доходит до меня, а зрение снова застилает пелена.

«Не вини себя, Лавиния. Твоя чуткость — это дар, поверь мне. Ты не должна прятать её или пытаться перекроить в то, что тебе чуждо».

— Ясмин?

Я впиваюсь ногтями в сиденье:

— Что?

— Ты в порядке? Ты бледная как полотно.

Я опускаю стекло и позволяю холодному воздуху обжечь мне щеки. Что я только что увидела?! Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Кто такая Вирджиния? Я массирую шею, чтобы снять зажим, но чувствую, будто меня затягивает в зыбучие пески. Я ведь не касаюсь Артура, я даже не рядом с ним… и всё же…

Что-то касается моей руки. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Алази протягивает мне бутылочку воды.

— Сделай глоток, тебе станет лучше.

Я беру её:

— Спасибо, — еле выговариваю я пересохшим горлом. Прижимаю бутылку к губам и делаю долгий, жадный глоток, чувствуя долгожданную свежесть.

— Я не хотела нападать на тебя только что, — тихо говорит она, смягчая тон. — Я понимаю, что всё, о чем ты только что узнала, нелегко переварить. И даже если ты мне не веришь, я всегда была на твоей стороне. Я никогда не намеревалась использовать тебя.

Я закрываю бутылку:

— Я знаю, — я выдавливаю подобие улыбки. — Ты пыталась предупредить меня насчет Артура по-своему, а я тебя не послушала. — Машина притормаживает и останавливается на светофоре. — Это не твоя вина, а моя. Я поддалась эмоциям и не смогла совладать с собственным телом.

— Мне очень жаль, — добавляет она совсем тихо, и машина снова трогается с места.

Я пожимаю плечами и выдыхаю:

— Знаешь, я всегда задавалась вопросом: почему Артур каждый раз смотрел на меня с такой дикой ненавистью? Будто я — его худший кошмар, кость в горле и погибель всей его жизни. Теперь я понимаю. Я — отражение женщины, ради которой он рушит этот мир. И каждый раз, глядя на меня, он вспоминает, что потерял её.

И я была дурой. Я сжимаю пальцы вокруг бутылки, пытаясь заглушить покалывание в подушечках пальцев.

— Я могу спросить, что именно произошло между вами во время первой миссии?

— Ничего из того, что я не смогла бы забыть, — шепчу я, и её глаза следят за мной с тревогой. — Не переживай, я справлюсь. Сама мысль о новой встрече с ним заставляет меня нервничать, но я не собираюсь бегать от него как маленькая девочка. Я доведу этот план до конца, а потом мне больше не придется крутиться возле него и смотреть на его бесконечное насилие.

— Ты правда собираешься так поступить?

— У тебя есть предложение получше?

Она качает головой:

— Нет. Главное — не меняй решения. Я не хочу, чтобы он причинял тебе боль… И я должна сказать тебе кое-что еще, хотя не уверена, что тебе это понравится.

Я усаживаюсь поудобнее:

— Я слушаю. — Краем глаза я замечаю, как открываются ворота Ольсенов.

— Ты знаешь, что мы вытащили Рантала — человека, запертого в подземельях… Врач уже осмотрел его. Так вот: помимо тяжелого истощения и обезвоживания, он диагностировал у него болезнь Паркинсона.

Я приоткрываю губы:

— Оу… — Я даже представить себе не могу, до какого состояния его довели. От одной этой мысли по коже бегут мурашки.

— Дело в том, что сейчас он в спутанном сознании. Доктор настоятельно рекомендовал не шокировать его плохими новостями, а подыгрывать ему.

Тяжелый груз давит мне на грудь, и мои худшие подозрения становятся реальностью:

— Это значит, что я должна притворяться Лавинией. Так?

Она поджимает губы, подтверждая мои догадки. Машина останавливается, и водитель выходит, чтобы открыть нам дверцу. Между нами повисает тишина. Я киваю, ничего не добавляя. Расклад сил в моей голове снова меняется: если раньше я носила облик Лавинии, даже не подозревая об этом, то теперь я должна сознательно играть её роль.

Я выхожу из машины. Алази берет меня за руку, и её глаза пристально изучают мое лицо.

— Я в порядке, — шепчу я. — Мы можем идти.